Дорога в прошедшем времени - Вадим Бакатин

Ни отец, ни мать по большому счету никогда не жаловались на свою судьбу и прожили вместе, как мне кажется, счастливую жизнь.

Правда, последние годы от матери все чаще можно было услышать слова обиды на власть: «Трудились всю жизнь как проклятые, неплохие были специалисты, а что в итоге? Ничего. Накоплений на старость никаких. Ни машины, ни дачи. Нищенская пенсия. Могу я на свою пенсию в Японию съездить, как вон они к нам ездят? Жизнь прожила и ничего, кроме работы, не видела».

Потом, смягчаясь: «У нас-то с отцом еще ничего. Есть какие-то льготы. А ты на других посмотри…» И всегда называла своих сестер, братьев-фронтовиков, малоярославецких соседей. Но такие настроения появились уже на закате жизни, отданной партии во имя индустриализации Сибири.

Я пишу о том, что было. Никогда и ни за что я не могу осуждать свою мать. Она заслужила право давать оценки коммунистической власти, в структуры которой последнее время входил ее сын.

Но если посмотреть из сегодняшних дней, когда «тоталитарная власть» нашими общими усилиями давно скончалась…

…Если посмотреть и сравнить возможности… Ужас берет.

Мама мечтала на свою пенсию слетать в Японию. Она не могла этого сделать. Но в Сибирь, в Кемерово она могла на пенсию и слетать и вернуться. Сегодняшнему пенсионеру периода «демократического произвола» надо на это дело потратить пенсию за полгода. Обнищание в шесть раз. За что боролись?! Это пессимистический вопрос нетипичных большевиков времен нэпа мог бы стать актуальным и для перестройщиков-демократов. Только они себе его, как правило, не задают. «Они» – это «мы» и «я». Признаю, что индустриализация Сибири, результатами которой в какой-то мере была недовольна мама, неизмеримо лучше той тотальной деиндустриализации страны, которую реально осуществили горе-демократы.

В 1955 году по воле родителей и собственным убеждениям, начиная путь к высшему образованию, я, конечно, не знал таких настроений и даже не мог их предвидеть. Буду инженером. Строителем гидротехнических сооружений. Может быть – проектировщиком. Будущее сияло ясным и ровным светом. Все было определенно. Даже мысли о какой-то несправедливости, нищенстве, а тем более безработице не могло прийти в голову. Стране нужны инженеры. Инженер – это звучит гордо. Райкинскую миниатюру, где товаровед ставился выше инженера, в то время еще не сочинили. Да если бы и знал, что в торговлю идти выгодней, все равно ни за что бы не пошел. Рационализм мой имел границы. Не наше это дело. Хотя ведь если в прадедах покопаться, то можно было найти среди них купцов, а вот инженеров не было. Но кто об этом думал? Впереди одна задача – диплом инженера и вперед на стройку, в жизнь.

Студенческие годы, годы учебы в Сибстрине – самые прекрасные годы моей взрослой жизни. Никого не буду в этом убеждать. Тот, кто был студентом, и так поймет и поверит. Бессмысленно тратить время и на подробные воспоминания. Сколько было студентов, столько и воспоминаний. У каждого – абсолютно индивидуальные, личные, свои, и у всех – абсолютно одинаковые, как воспоминания инкубаторских цыплят. Как бы жизнь ни пошла, кем бы вы в итоге ни стали, большим ученым или прорабом, министром или агрономом, ваши студенческие воспоминания в своей эмоциональной основе едины. Их объединяет и роднит общий оптимизм молодости, ожидание настоящей большой жизни, чувства товарищества, братства, любви.

Не думаю, что смутные годы серьезно поколебали эту основу студенческой жизни, настроений молодости. Наверное, что-то изменилось… Говорят, больше стало голого, граничащего с цинизмом практицизма. А в наше время разве его не было?

Если раньше главным приработком для студента была разгрузка вагонов, то теперь – занятие коммерцией. Дело не в том, что хуже или лучше. Работа есть работа. Просто вагонов стало меньше, а коммерции больше. Но думаю, главное отличие студента времени недоразвитого социализма от студента нынешнего полукриминального-полурыночного существования в разной степени уверенности в будущем. То есть раньше она, как правило, была, а теперь, как правило, ее нет. У нас проблем с трудоустройством не было. Все брал на себя Госплан. Отличие было не в суммах будущих должностных окладов, а в географии и, что весьма немаловажно, в жилищных условиях.

Студенчество начиналось с колхоза. И так каждый год, каждый курс. С начала сентября иногда до конца октября. Чем выше урожай и ниже атмосферное давление, тем дольше студенты в колхозе.

Подрабатываем и плицами грузим зерно в автомашины. Хорошо, если еще надо сопровождать их на элеватор. Чудное занятие – лежать на зерне в кузове автомобиля, особенно по ночам.

Копаем картофель и грузим его мешками или тачками в вагоны для северных потребителей, а потому спешим.

Строим какие-нибудь незамысловатые склады или хранилища.

Мне такая студенческая жизнь нравилась. Вечера, а то и ночи отводились укреплению нашего студенческого братства. Пирушки, задушевные разговоры «бывалых» юнцов, походы по грязи в кромешную тьму на сельские клубные танцульки. Песни под баян и гитары…

С окончанием сельхозработ все это переносилось в более комфортабельные условия культурно-массовой толкучки большого города и быта студенческих общежитий.

Постепенно к старшим курсам эта студенческая, как сейчас говорят, «соборность», а я бы сказал «ватажность», начинала не то чтобы распадаться… Просто большее значение стали приобретать индивидуальные интересы и личные особенности каждого. Отношения к учебе, к науке, к спорту… Любовь, студенческие семьи, работа, способности, самолюбие, лидерство… Все это становилось все более и более определенным, заметным, стирая первоначальные общие черты студенческой ватажности. Это, по-видимому, общая закономерность. Чем старше становишься, тем более обособленный образ жизни ведешь.

Наверное, жить в те послевоенные годы было трудно. Но опять, в который уже раз, должен честно сказать, что не замечал этого. Жить было можно. Учиться было нужно. Кто хотел, тот учился. От голода никто не страдал. От похмелья было. Часто страдали. Но от голода если и страдали, то не далее как до обеда. Студенческие миникоммуны вполне справлялись с трудностями.

В комнате общежития нас было четверо. Гена Овчаренко, Лев Хрущев, Юра Балаганский, которого, конечно, все звали Шура Балаганов. С чувством юмора все нормально. Коммуна была веселая. Шура держал кассу. Стипендия в 1957 году, как помню, была 270 рублей. Мы складывались по сотне в месяц на еду. Каждый по очереди готовил после занятий какой-нибудь немудрящий обед. Жареная картошка, суп из консервов и т. п. Через месяц, ко времени получения стипендии, в кассе у Шуры всегда оставалось на бутылку. Хотя бутылка никогда не была проблемой.