Счастливая звезда (Альтаир) - Владимир Немцов

Надя не согласна. Ничего этого она не видит. Черствый человек, ужасно… Тут слез не удержишь, все капают и капают. А он изучает их, будто в лаборатории. Для него это — обыкновенная перегонка воды.

Афанасий Гаврилович мягко, по-отцовски взял Надю за подбородок, заглянул в мокрые глаза.

— Кого из них любишь? Признавайся, глупая.

Никто с Надей так не говорил. Отца она не помнила, мать и дома оставалась актрисой — ни простоты, ни искренности. Близких подруг почти не было: Надя любила поклонение, лесть, успех улыбался ей, а с этим могли мириться далеко не все подруги. Вадима и Женю превратила в жалких вздыхателей. Кто же мог ей перечить? Кто решился бы спросить о самом сокровенном, как сделал это чужой, мало знакомый ей человек?

А сокровенного не было. И Надино сердце, кроме жгучей обиды, сейчас ничего другого не испытывало. Совестно признаться, Надя это понимала, но совладать с собой не могла.

— Никого не люблю, — вырвалось из горла, и, вздрагивая от рыданий, она по-детски уткнулась в плечо Афанасия Гавриловича.

Он рассеянно поглаживал ее упрямые волосы, ждал, когда успокоится. Вот так же три года назад, ночью, когда он работал над теорией цепной реакции, дочь пришла в кабинет и сказала: «Что мне делать, папа? Люблю». Было ей восемнадцать лет. Любовь казалась безумно страшной. Девочка плакала, а он молчал, так же поглаживая ее волосы, как сейчас. Но дочь его страдала потому, что любила, а Надя никого не любит.

— Значит, просто обида. — Широкой ладонью он прикрыл от ветра ее худенькое плечо. — Она быстро забывается. А любовь, пусть даже не очень глубокая, юная и незрелая, как у Вадима или Жени, сразу не отстанет. Вот когда она по-настоящему скрутит тебя, — а это будет рано или поздно, — поймешь, сколько горя и унижений испытывали твои ни в чем не повинные друзья.

Все было известно Афанасию Гавриловичу. Не случайно Вадим ходил с ввалившимися от бессонницы глазами после того, как читал письма, адресованные Жене. Надя просила их показать — а зачем? Она могла назначить встречи — одному на Пушкинской площади, другому на площади Маяковского. Вадим ждал, а Надя проходила мимо с Женей, будто не замечая. Разные случаи припоминал Афанасий Гаврилович и спрашивал у Нади:

— Кто тебя научил, глупая, этому дрянному, пошлому искусству?

Надя тихонько всхлипывала, сморкалась, уши горели, будто надрали их, и думала она: почему никто не сделал этого раньше?

Машина прибыла по вызову, давно уже стояла у подъезда. Бабкин хотел позвать Надю, но Стеша догадалась, что на балкон его пускать нельзя. Там разговор серьезный. Ненароком заглянула в дверь. Отвернувшись от профессора, Надя смотрела в зеркальце. «Ну, ясно, — решила Стеша, — всплакнула девчонка. Теперь глаза красные и нос распух. С такой физиономией не покажешься».

Улучив минутку, когда студенты прошли в кабинет, она вытянула Надю с балкона и увела в ванную. Надо же ей привести себя в порядок.

Прощалась Надя в прихожей, где свет был не так ярок. Вероятно, никто и не заметил ее слез. Впрочем, как знать?..

Женя и Вадим одновременно подошли к Наде. Вадим пригласил:

— Пойдемте с нами, Надюша. Последние теплые дни, бабье лето. Не пожалеете.

Надя отказалась — плохо спала, ужасно каблуки высокие. Да, возможно, она и не пожалеет, но и не допустит, чтобы ее жалели. Этого Надя, конечно, не сказала, лишь подумала, спускаясь по лестнице.

Пичуев, растерянный от счастья, молчаливо провожал гостей. Вышли на улицу. Тихо в этот час. Недавно был дождь. Тротуары блестят, как лакированные, в них отражаются желтые фонари. Опавшие листья прилипли к асфальту, кажутся золотыми, рисованными по черному китайскому лаку.

Рассматривая эти осенние рисунки, Афанасий Гаврилович шел рядом с Пичуевым и прислушивался к разговору студентов. Они шли впереди, еле-еле переступая ногами, чтобы продлить удовольствие прогулки. Их было четверо. Посередине старшие — Женя и Вадим, длинные, почти одинакового роста, а по бокам малыши Лева и Митяй.

Раньше Митяй издевался над Левкой — придумал себе «счастливую звезду» и потерял. Но в конце концов понял Митяй, что звезда оказалась счастливой и вроде как путеводной. В погоне за ней ребята увидели большой, беспокойный мир, нашли новых друзей: Набатникова, Зину, Пичуева, Димку Багрецова, потом участвовали в работе экспедиции. Конечно, это счастье. Но об этом Митяй никому не сказал, пусть каждый понимает как хочет.

Зато Вадим дал волю своим чувствам, говорил с воодушевлением, размахивая шляпой, свободной рукой готовый обнять не только троих друзей, но и всю улицу, весь мир.

— Ведь это же страшно интересно, — восторгался он, — видеть страну и чужие края! Видеть жизнь как она есть. Вячеслав Акимович рассказывал, что скоро будет испытывать новые «Альтаиры», установленные в поездах, на теплоходах, на самолетах. Представьте себе программу, составленную из путешествий. Сидит режиссер на телецентре. Перед ним несколько контрольных телевизоров. Один принимает передачи из экспресса, который сейчас идет мимо Байкала. Другой принимает с борта самолета Москва — Баку. Третий… Ну, и так далее… Режиссер выбирает самые интересные моменты, и телезрители, сидя дома, путешествуют по стране. Когда мы это увидим, Вячеслав Акимович? — спросил Вадим, оборачиваясь.

— Какой быстрый! Не раньше, чем Лева и Митяй окончат институт. Испытывать будем вместе.

— Значит, скоро. Они поспешат ради этого дела. — Вадим улыбнулся с наивным добродушием. — Мне хочется большего. Видеть весь мир. Но не то, что показывают американские телевизионные компании. Не фабрику поцелуев на площади, а простую фабрику, где делают мыло, калоши или карандаши. Но они ее никогда не покажут хвастаться нечем. Я хочу посмотреть, хотя бы из окна вагона, на маисовые и хлопковые поля, на табачные плантации. Как там работают люди, чем живут?

Лева все время хотел перебить его, но Вадим говорил, волнуясь, без передышки. Наконец замолчал, и Лева этим воспользовался.

— Конечно, это сплошная фантастика, — заранее оправдывался он. — На такое дело они не согласятся.

— Кто это — они? — решил уточнить Митяй.

— Кому невыгодно… Не мешай, а то мысль нечеткая делается… Идея, следовательно, такая. Мы с Митяем, конечно, ротозеи — потеряли «Альтаир».

Митяй недовольно пробурчал:

— При чем тут ротозеи? Вспомнила бабушка девичий вечер…

— Я говорю — были ротозеи. Понимаешь, были? — поправился Лева, но, видимо, неудачно. — Вдруг… это самое… мы его опять теряем, — выпалил он. — Новый «Альтаир», усовершенствованный.

— Нет уж, дудки. Перестань ты со своими дурацкими идеями. Был ведь разговор. — Митяй подтянул галстук и обернулся назад. — Вы простите меня. Даже слушать не хочется.