Приключения сомнамбулы. Том 2 - Александр Товбин

С грохотом два бульдозера расчищали завал – «Большой Ларёк» наступал, к сдаче готовилась очередная секция рекордно-большого, торгово-развлекательного, как оповещал информационный щит, центра; грузовики, проложив глубокую кривую колею в газонной грязи, подвозили сборные каркасики-сводики, кое-где прозрачные, из гнутого стеклопластика; сводики смыкались, образуя лоскуты бледного стеклянного неба. На плакатах, которые окружали стройку, красовалось готовое внушительное сооружение, взлетевшее над руинами, сверкавшее, как сверкал когда-то лондонский хрустальный дворец.

– Не позволим, долой, долой! – окружала бульдозеры толпа.

– Защитим нашу историю! Са-а-авецкий…

– Банду Ельцина под суд!

– Гайдара и Чубайса на нары!

Две старухи-активистки вытаскивали из кабины бульдозериста, третья, рыдавшая, обнимая обломки панелей, поранилась ржавой арматуриной. – Это наша история-я, история-я-я-я. Бульдозериста повалили в грязь, били, пинали; из руинных нор на подмогу тем, кто чинил расправу, вылезали недовольные, камнем разбили стекло бульдозера, свернули выхлопную трубу.

– На нары, на нары!

– Долой!

Широкоплечий, в ядовито-зелёном расстёгнутом пиджаке, с пегим боксёрским ёжиком на круглой башке.

Где видел его Соснин? А-а, у окошка с пахучею шавермой!

Любитель теста с пряной жирной баранинкой шагал по лужам к екатерининскому вельможе в завитом седом парике и белых чулках, вельможа покуривал у шикарной, на высоких рессорах, распряжённой кареты в компании двух придворных дам, они жеманно приподымали подолы серебристых платьев со стеклярусным шитьём и могучими кринолинами. Яркая троица простыла на ветру, гнавшем по мокрому асфальту пожухлые листья; вельможа и дамы с посинелыми носиками обречённо переминались с ноги на ногу, притопывали заляпанными грязью туфлями с большущими накладными пряжками, а тут… на удачу – клиент; магниевая вспышка, сразу же – готовая фотка.

Карета служила ещё и киоском, с другого бока из неё торговали пивом.

Соснин присел на выдавленном из земли фундаменте, снял с плеча тяжёлую сумку. Огляделся.

Через дорогу, в руинной впадинке, гроб забрасывали камнями. Блестели водочные бутылки на подпёртой кирпичами отсыревшей доске, которой суждено было превратиться в поминальный стол.

Ветер шумел в дубах, колыхались, трепетали мощные и густые кроны, над ними кружились птицы; слетали обожжённые листья…

На обломках панелей перекусывали, пережидая митинговый базар, строители в ярких пластмассовых касках; двое, те, что сидели поближе к Соснину, у рекламы круглого бассейна, керамические стенки которого воспроизводили в миниатюре фасады лукканской площади, отбивали о бетон воблу.

Приделывали к торчавшему, как острая скала, трёхэтажному околу панельного торца надпись «Италия в вашей ван…» и утомились? Три объёмных буквы – «н», «о», и «й» – валялись рядышком.

– Напольную плитку клали в «Большом Ларьке», за…сь!

– Небо-то повсюду голубое, клади и клади, но мало его, неба, зато домов…

– Крыш и куполов до х..!

– И башни… одна на х… падает.

– Когда купола кладёшь, плитка с закруглённых краёв фигурная, х… подгонишь.

– Чё-ё? Фигурная?

– Х… через плечо! И сосны ихние с краёв мохнатые.

– Горы ещё… синие.

– На х… горы-то?

– Так повсюду там горы! Повсюду! Крыши косые, красные, а горы на х… кривые и синие, вот и подгоняй.

– Фирмач-надсмотрщик ещё над душой с картинкой стоит, сверяет.

– По-русски ни х… а сверяет!

– Фирмач и есть фирмач.

– Он-то сверяет, ему всё по х… а ты всю смену внаклонку, внаклонку.

– Я, помню, на х… коленки стёр, бюллетень брал. И ни х… не выложить по линейке, всё изгибистое, кривое.

– Зато платят!

– Платят! Вон как всё дорожает, «семёрку» хотел взять, так уже ценник сменили.

– То «семёрка»! Если ты, б…ь, таким интеллигентом заделался, то плати, я «Степана» беру.

– Да, замудохались с их кривобокими городами, пока плитку к плитке прикладывали. На х… эти виды, на х… столько крыш, гор, чтобы колбасой торговать?

– Не, не одной колбасой, там фарш, пельмени, зразы, беляши будут.

– И телевизоры!

– Один х..! Купола-то, крыши зачем?

– Столько плитки из Италии везти, ох. ть!

– Не, нам из Гатчины подвозили.

– И в Тосно делают.

– И в Лодейном поле. До х… теперь итальянской плитки!

– Как пива… от пуза.

– От пуза? Раньше и «Жигулёвское» было, и потемнее, «Мартовское».

– Да не было ни х… не купить было, а что было, то, как моча… теперь про «Мартовское» забудь, захотел потемнее, бери «четвёрочку».

– Или «шестёрочку», совсем тёмную, чёрную.

– А «Рижское», – подсел третий, – есть?

– Ну, как отделились они, так и нет больше, х… тебе в рот взамен «Рижского», – поблескивали, разлетаясь, чешуйки воблы.

– «Рижское» и у нас варили, на «Красной Баварии».

– Не, не п…и, на «Красной Баварии» «Мартовское» варили, я там, помню, котёл чинил, угощался.

– Х… теперь при хозяевах угостишься!

– Хозяева и есть хозяева… «троечку» дай глотнуть, крепкая?

– Х… на!

– Жуй два!

– Три соси!

На уровне второго этажа торцевого панельного окола, сбоку от недоконченной рекламы, висели круглые часы, стрелки замерли.

– Сегодня, слыхал, Ашота убили азербайджаны, ну того, ларёчника.

– А-а-а, за что его?

– Он вроде армянин был, – сильные пальцы нежно разбирали по волокнам твёрдую маленькую рыбёшку.

– А-а-а, мне без разницы, чурка и есть чурка.

– Развелось черножопых.

– Их стреляют, стреляют, а нет прохода.

– Ну, чтобы всё путём, – допил из горлышка, пошёл к карете, доплатив, поменял бутылку на полную. – Ещё возьми «троечку», – крикнула красная каска. – А мне «Степана», – определилась оранжевая.

– Когда вон там блочный дом обвалился на х… – вытянулась рука, – Томку с любовником откопали, никого больше не завалило, успели выбежать, кто и мебель какую вынес, их одних завалило.

– Нагишом побоялись выбежать? – гоготнул крепыш в оранжевой каске.

– Всё едино, вытащили-то голыми, только, говорят, от срама в пластиковые мешки затолкали.

– Хрен разберёт, Пётр сказал, что хорошо хоть дом обвалился и задавил, а то бы Томка его обманывала, он ни х… не знал бы. Хотел застукать, хотел.

– Есть бог всё же.

– Я Томку, помню, дрючу, дрючу, ей всё мало.

– Додрючилась!

– Да, – кивала жёлтая каска, – б…ь и есть б…ь.

Серебряные чешуйки, подхваченные ветром, долетали до Соснина.

– При коммуняках раков подавали к пиву, живыми варили.

– И сейчас есть, видел.

– Не, мало где есть.

– Вон там, в подвале, вьетнамец королевских креветок по-русски варит.

– Мало чурок повсюду, вьетнамец ещё.

– Это как, – по-русски?

– С солью, перцем, лаврушкой.

– Чё-ё, с лаврушкой?

– Х… через плечо! Не нюхал?

– А-а-а, королевские – это какие?

– Самые большие, почти что раки, только морские, и тигровые ещё есть, полосатые такие, в «Саламандре» видел, когда там из бассейна на х… трубу прорвало.

– Их будут и здесь варить, достроят торгово-развлекательный центр и будут, – лениво махнула рукой с воблой красная каска.

– Когда достроят, ещё конь не валялся.

– На х… креветки те! Раки лучше, наловишь – в кипящее на костре ведро, живьём.

– Их и есть-то можно подолгу, из клешни, помню, сосёшь, сосёшь сладкий сок, вот как воблу, и запиваешь, а креветки развариваются на х… кашу ешь.

– Чем запиваешь-то? Пива, помню, хрен достанешь. Стоишь, мёрзнешь у ларька, пока подвезут, и то разбавленное, а теперь – залейся.

– Не, было, «Жигулёвское» было.

– Залейся, а дорожает, вот, «семёрка» разливная… а уж бочонки с крантиками… неделя пройдёт и дорожают, неделя пройдёт и…

– Зато воблы теперь от пуза.

– Где от пуза-то? Вон как подорожала… раньше наудишь подлещиков, просолишь, провялишь на солнышке…

– Не, подлещики костлявые, вот раки…

– И усы у раков… такие тоненькие, длинные… пока живой – шевелил, а тоже красные, когда сварятся.

– Долой разрушителей, долой, надо созидать! – доносились крики из-за кареты; в карете, в тёмной её глубине, на полке с разноцветными банками и бутылками, мерцал маленький телевизор.

– Это как стихия, это началось задолго до нас самих, словно гроза, словно зарницы на небе, – сказал Ремарк.

– Эрих, к чему же сопротивляться? – улыбаясь, тихо спросила Дитрих и тронула его висок рукою в длинной перчатке; она в шляпке, косо пришпиленной к белокурым локонам, с чернобурками на плечах.

– Их предвоенный роман получился бурным, страстным, но скоротечным, кончилось всё хлопаньем дверей, битьём посуды, – врезался восхищённый голос, – вскоре Марлен изменила ему с голливудским продюссером…, затем с актёром и музыкантом…, затем с выдающимся…, её любовники часто менялись, имена значения не имели, за исключением, конечно, и Жана Габена, и Мориса Шевалье, и Чарли Чаплина, и Гари Купера, и Эрнеста Хемингуэя, на свидания с которым она приходила в отель «Риц», но этим романам мы посвятим специальные фильмы. Специально мы рассмотрим и её пронзительные романы с женщинами, какими женщинами! – её любовницами были Грета Гарбо, Эдит Пиаф. О, Марлен, пела её героиня, вся была любовь, вся, от головы до пят. Марлен – на трапе самолёта, она в белом, съехавшем на ухо мягком берете, белом мужском костюме и чёрном галстуке. – Гитлер был от неё без ума, Риббентроп настойчиво приглашал вернуться… – Мне не к лицу коричневое, – отвечала Марлен; её любовником тогда стал… да, недаром после «Голубого ангела» её, явившуюся к нам в образе порочной певички, прозвали священным чудовищем, совсем недаром, однако она смотрела сверху вниз на мещанские предрассудки, – захлёбывался сладкой слюной, перемахивая с Курфюрстендам на бульвар Сансет, восторженный потрошитель, – безнадёжно влюблённый, страдающий, Ремарк женился на голливудской актрисе… но они встречались с Марлен, встречались, дружили, и хотя трогательные письма Марлен к Эриху уничтожала в гневе жена писателя, к нашему счастью сохранились его письма к Дитрих, опубликованные недавно. Как ненавидела она смерть, как хотела плюнуть в надвигавшуюся пустоту. В синеву помчались титры. – Вы смотрели… из цикла «В поисках утраченного»… На полке, рядышком с телевизором, Соснин различил часы, круглый допотопный будильник с чёрными неподвижными стрелками; телевизор уже зазывал в «Октябрь» на премьерный показ «Пурпурной розы Каира» – киноманка, проникнув из зрительного зала в экранное действие, изменяет решительно ход событий… Что за «Пурпурная роза…»?