Отель «Нью-Гэмпшир» - Джон Уинслоу Ирвинг

отель — это в первую очередь отзывчивый отель, — говорит отец, не осознавая, что позаимствовал этот эпитет у Шраубеншлюсселя с его отзывчивой бомбой.

— И все здесь такие славные, — говорит Сильвия.

— Именно! — восклицает отец. — В отличном отеле все и должны быть славными! — говорит он Сильвии или тому, кто готов его слушать. — В отличном отеле ты имеешь полное право ожидать именно этого. Ты приехала к нам, дорогая, как — извини уж за такое сравнение — калека, а мы — твои доктора и няньки.

— Да, это так, — соглашается Сильвия.

— Если ты приехала в настоящий отель разбитая на части, — не умолкает мой отец, — то уезжаешь оттуда собранной воедино. Мы просто собираем тебя заново, это, можно сказать, мистический процесс, в этом и суть отзывчивого пространства, о котором я толковал: никого нельзя собрать воедино силой, все должно произойти своим чередом. Мы предоставляем людям пространство, — говорит отец и благословляет жертву бейсбольной битой, как волшебной палочкой. — Пространство и свет, — говорит мой отец, будто святой, благословляющий другого святого.

Именно так, говорит Сюзи, и следует относиться к жертвам изнасилования: как к святым, как к постояльцам в отличном отеле. В отличном отеле каждый гость — почетный гость, и в отеле «Нью-Гэмпшир» каждая жертва изнасилования — гость почетный и святой.

— Ничего не скажешь, хорошее название для Кризисного центра по изнасилованию, — соглашается Сюзи. — Отель «Нью-Гэмпшир» — это звучит благородно.

И вот при поддержке местных властей и организации женщин-врачей, именуемой Медицинская женская ассоциация Кеннебека, в нашем ненастоящем отеле действует настоящий Кризисный центр по изнасилованию. Иногда Сюзи говорит, что отец — лучший из ее консультантов.

— Когда кто-то совсем уж сломлен, я предлагаю ей пойти на пристань и поискать слепого старика с собакой-поводырем номер четыре, — призналась мне Сюзи. — Что бы он им ни говорил, но это работает. По крайней мере, топиться пока никто не пробовал.

— Проходи мимо открытых окон, милочка, — говорит мой отец почти каждой. — Это, милая, очень важно, — добавляет он.

Отцовский совет имеет особый вес — благодаря Лилли. Отец всегда был хорошим советчиком для нас, детей, даже когда пребывал в полной темноте.

— Может быть, особенно когда он пребывает в полной темноте, — замечал Фрэнк. — Я хочу сказать, он же до сих пор не знает, что я гомик, а советы все время дает очень дельные.

Вот какой фокус.

* * *

— Хорошо, хорошо, — сказала мне Фрэнни по телефону в прошлую зиму, сразу после большого снегопада. — На сегодня можешь оставить всю подноготную по мэнским изнасилованиям при себе, — сказала мне Фрэнни. — Ты все еще хочешь ребенка?

— Конечно хочу, — сказал я ей. — Я каждый день стараюсь переубедить Сюзи.

— Ну что ж, — сказала Фрэнни. — А как ты посмотришь на моего ребенка?

— Но, Фрэнни, ты же не хочешь ребенка, — напомнил я ей. — О чем речь-то?

— О том, что мы с Младшим подзалетели, — сказала Фрэнни. — А вместо того чтобы делать модную процедуру, подумали, что у нас есть на примете отличные мать и отец.

— Особенно в нынешние времена, — добавил Младший в свою телефонную трубку. — Я хочу сказать, что Мэн сейчас — последнее прибежище.

— Каждый ребенок должен вырасти в чудно́м отеле, правда же? — сказала Фрэнни.

— Слушай, мужик, я думаю, что у каждого ребенка должен быть хотя бы один родитель, который ничего не делает. Только не обижайся, — сказал мне Младший, — но, по-моему, ты самая лучшая нянька. Ты же понимаешь, что я хочу сказать.

— Он хочет сказать, что ты и так нянчишься со всеми, — ласково сказала Фрэнни. — Он хочет сказать, что тебе эта роль нравится. Ты будешь отличным отцом.

— Или матерью, — добавил Младший.

— А когда рядом с вами будет ребенок, может, Сюзи и одумается, — сказала Фрэнни.

— Может быть, ей тоже захочется попробовать, — сказал Младший Джонс, и Фрэнни завыла в свою трубку. Они, судя по всему, давно готовились к этому звонку.

— Эй! — сказала Фрэнни. — Ты что там, язык проглотил? Ты слушаешь? Алло, алло!

— Слушай, мужик, — сказал Младший Джонс. — Ты там вырубился или что?

— Тебя там что, медведь за яйца держит, что ли? — спросила Фрэнни. — Я тебя спрашиваю, ты хочешь моего ребенка или нет?

— Это не пустой вопрос, парень, — сказал Младший Джонс.

— Да или нет, мальчик? — сказала мне Фрэнни. — Ты же знаешь, я тебя люблю, — добавила она. — Я бы не стала заводить ребенка для кого попало.

Но я был слишком счастлив, чтобы что-то говорить.

— Черт побери, я предлагаю тебе девять месяцев моей жизни. Я предлагаю тебе девять месяцев моего прекрасного тела, мальчик! — дразнила меня Фрэнни. — Не хочешь — не надо.

— Мужик! — воскликнул Младший Джонс. — Твоя сестра, чьего тела вожделеют миллионы, предлагает изменить формы специально для тебя. Парень, она готова даже выглядеть как паршивая бутылка колы, только чтобы подарить тебе ребенка. Не знаю еще, как я все это устрою, но мы оба тебя любим. Так что скажешь? Не хочешь — не надо, упрашивать не станем.

— Я люблю тебя, — взволнованно добавила Фрэнни. — Я стараюсь дать тебе то, что тебе нужно, Джон, — сказала она мне.

Но тут трубку взяла медведица Сюзи.

— Ради всего святого, — сказала она Фрэнни и Младшему, — вы подняли нас ни свет ни заря, я думала, это опять кого-нибудь изнасиловали, а теперь он сидит тут весь красный и как воды в рот набрал. Что, черт бы вас всех подрал, стряслось?

— Если у нас с Младшим будет ребенок, — спросила ее Фрэнни, — вы с Джоном о нем позаботитесь?

— Да тут и к бабке не ходи, милочка, — сказала моя добрая медведица Сюзи.

Итак, вопрос был решен. И мы до сих пор ждем. Фрэнни — уникум, ей и времени нужно больше, чем кому бы то ни было.

— Я тоже уникум, — говорит Младший Джонс. — Ребенок будет такой огромный, что ему нужно потомиться в духовке немного подольше.

Наверное, он прав, так как Фрэнни носит моего ребенка уже почти десять месяцев.

— Она такая огромная, что ее могут взять играть в «Кливленд браунс», — жаловался мне Младший Джонс; я звонил ему каждый вечер, чтобы узнать новости.

— Господи Исусе, — говорит мне Фрэнни. — Я целыми днями валяюсь в постели и жду, когда меня разорвет. Скука смертная! Вот что мне приходится терпеть ради тебя, любовь моя, — говорит она, и мы от души смеемся, только мы вдвоем.

Сюзи ходит по дому, распевая «Со дня на день»[37], а отец поднимает все больше и больше тяжестей; тяжелая атлетика превратилась у него в манию. Убежденный, что ребенок родится тяжелоатлетом, он говорит, что ему надо быть