Рыцарь света - Симона Вилар

— Миледи, он совсем не знает вас. А к чужим Вилли неохотно идет.

К чужим! Милдрэд резко выпрямилась и пошла прочь. Ей хотелось плакать, хотелось кричать. Кто, кроме нее, виноват в том, что этот ребенок считает ее чужой? Юстас и тот порой навещал сына, она же — никогда. И все, чтобы сделать Юстасу больно, чтобы он знал, что его ребенок чужд ей. А теперь вышло, что это она чужая своему сыну.

В последнее время Милдрэд не стеснялась выплескивать на окружающих гнев и раздражение. Поэтому грубо ответила повстречавшемуся ей сенешалю Тауэра, не менее резка была и с попробовавшей заговорить с ней Джил. Но особенно проявилось ее нерасположение, когда она поднялась в большой зал Тауэра и застала там Хорсу.

Ссоры с Хорсой происходили постоянно. Юстас не внял требованиям возлюбленной избавить ее от общества этого сакса, и ныне Хорса жил в Тауэре, выздоравливая после полученного в походе на Ипсвич ранения. Юстас сам настоял на этом, ибо ценил Хорсу, даже наградил его землями и баронским титулом. Теперь Хорса шел на поправку, хотя до сих пор ходил, опираясь на деревянный костыль. В нем мало что осталось от былого мятежника, он держался, как вельможа, все еще сильный и поджарый, вот только морщин на лице прибавилось, а во взгляде появилась некая пустота.

Обычно Хорса сам старательно избегал Милдрэд, однако в этот раз не ожидал ее так скоро и все еще находился в большом зале, где до этого беседовал с епископом Генри, обсуждая последние новости о войне. Было известно, что войска Генриха уже вторглись в центральные районы королевства, осадили Бэдфорд, но Гилберт де Гант, молодой граф Бэдфордский, все же сумел удержаться в замке, смог отправить гонца за помощью, и Юстас успел вовремя, чтобы отбить силы Плантагенета. Это и обсуждал епископ с Хорсой, когда его отвлек какой-то проситель. Генри принял его в дальнем конце зала, а Хорса остался сидеть за столом. Он приказал принести себе поесть, ел жаркое, запивая его пивом, но поднял глаза, когда напротив него опустилась Милдрэд. Она не сводила с сакса своих недобрых колючих глаз.

— Ты все жрешь, Хорса. Но ничуть не поправляешься. Интересно, куда все это девается? Может, в тебе угнездилась какая-то хворь? Может, тебя прокляли и пища проходит сквозь тебя, не принося насыщения?

Хорса исподлобья посмотрел на молодую женщину.

— Если меня кто и проклял, то только вы, леди Милдрэд.

— О, разве кроме меня тебя некому проклясть? Например, тем матерям, чьих сыновей ты отправил на неудачную войну в Нормандию, или тем молодым саксам, каким вы обещали, что сын короля возвысит их, а они полегли в сражениях, тогда как ты остался жив и превратился в знатного лорда. Как тебя ныне величают? Ах, благородный барон Ледвический! Ведь таково название замка, каким одарил столь преданного пса мой любовник. Именно так — псом Юстаса — называют тебя в Восточной Англии. Мне это известно, как ведомо и то, что, пока вы гонялись по фенам за Бигодом, на сторону Гуго встали местные саксы, ибо при нем край процветал. И никто из твоих соплеменников не стал слушать тебя, своего земляка, который появлялся в Денло лишь для того, чтобы сеять там раздор и разорение. Ибо наши саксы не забыли, что ты способствовал разорению Гронвуда и убил своего сводного брата Эдгара, моего отца!

Хорса слушал ее, опустив голову, и его державшая бокал рука сжималась все сильнее, пока кубок не смялся и пиво не выплеснулось на стол. Тогда он взглянул на девушку полным холодной ярости взглядом.

— Как бы я хотел вот так же сжать и твою шейку… племянница!

— О да! Ты горазд убивать родню. Убил моего отца, из-за тебя погибла моя мать. Осталась только я. Но я тебе не по зубам, Хорса! Юстас не пощадит тебя, если ты хоть пальцем тронешь меня. Ибо я для него важна, а вот ты… Я слышала, что он опять приблизил к себе Геривея Бритто. Странно, что принц не велел его казнить после того, как он сдал Малмсбери. Впрочем, Юстас сейчас не волен казнить и миловать, как ранее. Он должен держаться за каждого из оставшихся верными короне лордов. К тому же Геривей неплохой полководец. Куда лучше какого-то болотного сакса Хорсы, которого даже земляки не пожелали признать. Возможно, кто-то из них и ранил тебя, чтобы больше не лез в их земли со своими подстрекательскими речами и бесконечной самоуверенностью.

Похоже, ее последнее предположение было верно, так как Хорса вдруг глухо застонал и опустил свою лысую голову. Милдрэд не испытывала к нему жалости, ее глаза остро блестели, когда она продолжила:

— И вот что интересно: что будет с тобой, когда из-за ранений ты больше не сможешь служить Юстасу? Куда денешься, когда королевский сын взашей прогонит своего верного пса?

По всей вероятности, и этот ее выпад попал в цель, так как Хорса вдруг задохнулся, как будто всхлипнул. Потом поднял руку и показал ей на перстень с большим желтоватым камнем.

— Видишь это, девка? Смотри вот сюда.

Он вдруг отвернул камень, и под ним она увидела какой-то бурый порошок.

— Быстро и без особых мучений. Так мне сказали. И если я пойму…

Тут его голос дрогнул. И хоть рот с оттянутым шрамом уголком кривился в подобии улыбки, в глазах Хорсы плескалась настоящая боль.

— Если пойму, что прожил жизнь зря, то я не побоюсь проглотить это.

Милдрэд уже хотела сказать, что пусть Хорса отравится прямо сейчас, что его жизнь прошла напрасно, но она промолчала. Что-то в облике Хорсы остановило ее. Он выглядел жалким и гордым одновременно, казался несчастным и подавленным, хотя и пытался держать себя в руках. И вопреки всей своей колючей ненависти к нему она ощутила что-то похожее на сострадание.

— Не делай этого, Хорса, — негромко сказала Милдрэд. — На твоей совести немало прегрешений, так не усугубляй все это еще и грехом самоубийства.

Хорса вздрогнул и поглядел на нее так, словно только сейчас рассмотрел. Милдрэд стало неприятно, что он заметил ее жалость. Она постаралась отвлечься, но вдруг поняла, что сама не может отвести глаз от яда в его перстне. Быстро и без особых мучений, сказал он.

— Дай лучше мне. — Она протянула руку.

Но Хорса вдруг резко ударил ее по пальцам. Коротко хохотнул, не в силах унять нервную дрожь. И стал подниматься, тяжело опираясь на костыль. Но задержался и сверху вниз посмотрел на нее.

— На твоей душе тоже немало грехов, Милдрэд Гронвудская. Так не усугубляй это еще и грехом самоубийства.

Он уходил, опираясь на костыль, но, почувствовав, что она смотрит ему в спину, взял костыль наперевес. Шел, сильно припадая на одну ногу.

— Вижу, дядя с племянницей опять поссорились? — услышала Милдрэд подле себя елейный голос Генри Винчестерского.