Рыцарь света - Симона Вилар

Вот о чем она думала, когда вернулась к Юстасу и снова оказалась его пленницей, охраняемой, запертой и лелеемой. Юстас опять говорил о своей любви, одаривал ее и пытался чем-то развлечь. Она же леденела от одного его взгляда. И все же бывали дни, когда Милдрэд словно выходила из себя, дралась с ним, оскорбляла, а один раз даже попробовала сбежать. Увы, ее быстро настигли, вернули Юстасу, и ей пришлось пережить вспышку его ярости, а потом напор жадной страсти. И случилось непредвиденное. Увы, все же на Милдрэд повлияла любовная, наполненная томлением атмосфера в Кане, размягчила то сжатое, словно в спазме, чувство, всегда владевшее ею, когда принц прикасался к ней. И она невольно поддалась его ласкам, расслабилась, почувствовала рвущееся из ее глубин острое наслаждение…

Юстас это заметил и был ошеломлен. Она же, едва он оставил ее, велела набрать лохань горячей воды и долго мылась, как будто желая смыть с себя это. Что может быть унизительнее, чем принадлежать ненавистному врагу и еще получать от этого наслаждение? Куда еще ниже падать?

И тогда Милдрэд решила, что довольно ей поддаваться. Чтобы хоть немного выйти из-под опеки принца, она настояла на том, что должна иметь доступ к деньгам, какие выплачивали с ее владений тамплиеры. Ранее Юстас наложил на них руку, уверяя, что все сделает для возлюбленной и она ни в чем не будет нуждаться. Теперь же, когда ему сообщили, что Милдрэд запретила тамплиерам без ее ведома ссужать ему деньги, он был просто ошарашен. Пришел к ней, стал объяснять, что эти деньги нужны ему на войну, что казна пуста. Милдрэд просто рассмеялась принцу в лицо: какое ей до этого дело? В итоге она полностью отстранила Юстаса от своего имущества, но при этом продолжала требовать подарки, от его имени раздавала милостыню и пожертвования, распоряжалась. Потом, выбрав удачный момент, заявила Юстасу, что станет относиться к нему совсем иначе, если он сделает ее венчанной супругой. Она все решительнее настаивала на его разводе с Констанцией Французской, ибо понимала: это принесет ему вред и ослабит, лишит поддержки последнего союзника, короля Луи. Юстас пытался ей это объяснить, но Милдрэд не уступала. Она то откровенно выказывала ему неповиновение, то отмахивалась от его доводов и объяснений, что из-за этого к ней самой станут хуже относиться, то вдруг начинала ластиться к нему, умолять. И когда Юстас уступил, когда из-за этого потерял свой последний шанс короноваться, — она возликовала. Милдрэд не была наивной и знала, что таким образом она помогает Плантагенетам, что, возможно, чего-то подобного и добивалась от нее Элеонора, давая понять, что, пока Юстас в силе, она обречена оставаться его пленницей. Если же он падет… Это была слабая надежда, но иного пути к освобождению у Милдрэд не было.

Конечно, она заметила, что ухудшение отношения к Юстасу сказалось и на ней. Ранее ее окружал ореол несчастной возлюбленной принца, теперь же все видели в ней корыстную особу, расчетливую шлюху, готовую на все ради своих амбиций. По сути, теперь ее защитником оставался только Юстас. А еще Милдрэд вдруг осознала, что даже если однажды Юстас лишится всего, если останется без поддержки знати и потеряет надежду на трон, то и тогда он не отпустит ее от себя. И понимание этого опять повергло ее в уныние, опять прозрачные голубые глаза Милдрэд стали пустыми, а взгляд был исполнен горечи. Совсем как у Юстаса. Ибо теперь ее сторонились, как и его.

Милдрэд уже давно не исповедовалась, год как не причащалась и не осмеливалась молиться. Да и что она могла сказать Господу?.. Она видела, как ее все быстрее несет к черной бездне, и не знала, за что ухватиться, чтобы замедлить падение. Отсюда исступление от того, что мог дать ей Юстас: богатство, роскошь, власть, почести. И его преклонение перед ней, позволявшее ей мучить его.

Ибо Юстас не был с ней счастлив. Порой ей даже казалось, что он ненавидит ее. Может, поэтому он с такой охотой уезжал от нее. А уезжать ему теперь приходилось часто: Генрих Плантагенет завоевывал замки, его влияние усиливалось, и Юстас сражался с ним столь отчаянно, будто не только хотел отразить врага, но и отвлечься от мыслей о женщине, которую так сильно любил и которая так же сильно его ненавидела. На войне же Юстас мог отличиться, он был прекрасным стратегом, военные удачи приносили ему удовлетворение. И когда в Восточной Англии поднял мятеж поддерживающий Плантагенета Бигод, когда он захватил королевский Ипсвич, Юстас не только сумел отбить у него город, но и сам пошел в наступление, загнал графа в болота и едва не захватил его родовое гнездо Фрамлингем. Однако вынужден был снять осаду замка и поспешить на запад, где его отец продолжал воевать с силами Плантагенета.

То, что они теперь так редко виделись с Юстасом, было для Милдрэд огромным облегчением. Молодая женщина могла отвлекать себя чтением и вышиванием, выезжала на конные прогулки, выслушивала новости и сплетни. А главное — она не испытывала каждодневного вечернего страха, что изголодавшийся по ней Юстас вновь ворвется в опочивальню и ей придется вырываться и отталкивать его, пока он не ударит ее. Ибо теперь Юстас все чаще поднимал на нее руку. Как ни странно, Милдрэд от этого было даже легче: так она хотя бы не опасалась, что вновь обмякнет и сладостно застонет в его объятиях…

Но все же в последний отъезд принц придумал для нее новую пытку. Он сказал:

— Так как Плантагенет захватил земли близ Винчестера, то вскоре в Лондон переедет епископ Генри. И по моему повелению он привезет с собой Вильяма, нашего сына.

Вот это и оказалось для Милдрэд самым трудным. Она не желала знать этого ребенка! Но и не желала ему зла… Ранее она была спокойна за мальчика, зная, что он живет под покровительством епископа в Винчестере, и не особенно задумывалась о нем. Но теперь ее сын жил в Тауэре, и Милдрэд все труднее становилось держаться от него в стороне. Мальчика с няньками поселили не в самом огромном донжоне Тауэра, а в недавно возведенной в юго-восточном углу крепости башне. Милдрэд говорили, что там уютные покои, есть хороший камин, а пол выложен красивым кафелем. Да и кухня рядом, так что блюда к столу маленького бастарда подаются горячими. А еще неподалеку имелся небольшой садик, где малыш гулял с няньками, когда установилась хорошая погода.

Погода и впрямь была просто замечательной. Сидя с вышиванием у окна, Милдрэд даже не накидывала плащ. Солнышко пригревало, было светло, и она могла рукодельничать хоть дотемна, а если уставала, то смотрела на Темзу, на проплывавшие мимо Тауэра корабли, на суету на другом берегу реки, где в Саутворке высилась массивная колокольня монастыря Бермондси со своим прекрасным розарием, за которым ухаживали тамошние монахи. После дождливой весны июнь радовал светом и теплом, мир казался сияющим, ласковым, полным надежды. Хотелось жить вопреки всему. Милдрэд понимала, что это лишь краткое иллюзорное счастье. Ибо за каждым ее шагом следили, она всегда была окружена стражей и оставалась вечной пленницей. А ведь когда-то она могла умчаться от кого угодно. У нее были крылья, была ее любовь, какая позволяла парить, давала силы… Но это было давно. И оказалось неправдой…