Мученик - Энтони Райан

тот его, казалось, не слышал. Вместо этого он в ярости бросился на меня, размахивая руками, что выглядело бы забавно, если бы не я был объектом его гнева. Бить он не умел и плохо попадал, но зато ударял часто и довольно энергично. Даже подростковые удары возымеют эффект, если будут длиться достаточно долго, и хотя я слышал, как светящий ошеломлённо задаёт новые вопросы, но вмешиваться он явно не спешил.

— Где она? — кричал Арнабус, молотя по мне. — Она близко? Скажи мне, бесполезный пёс.

Я почувствовал, как с удручающе знакомым хрустом сломался мой нос, и поток крови залил мне горло, не давая дышать. Я снова провалился в пустоту под звуки пронзительных криков Арнабуса:

— Почему она исчезла? Куда она делась? Где ёбаная Доэнлишь?

ГЛАВА СОРОК ПЕРВАЯ

И снова меня выдернул из пустоты гулкий всплеск чего-то, брошенного в колодец. На этот раз моё пробуждение ознаменовало ощущение холодных камней сбоку и отсутствие мучительной боли в руках и плечах. Они по-прежнему саднили, и с моих губ сорвался стон, когда я медленно попробовал подняться. За время моего беспамятства наступила ночь, скрыв косые блики света с грубо отёсанных стен. Вместо них тускло светил фонарь, освещавший фигуру в рясе священника.

Арнабус сидел на полу с другой стороны колодца, прислонившись спиной к ступеньке и положив одну руку на поднятое колено. Я увидел блеск его глаз, когда он, заметив моё пробуждение, дёрнул запястьем, и маленький камешек, пролетев по дуге в воздухе, упал в колодец. Казалось, приглушённый всплеск звучал очень долго.

— Что тебе сказал Локлайн? — спросил Арнабус. Я видел, что большая часть его страха утихла вместе с гневом. Теперь от него исходило впечатление уныния, даже поражения. Мне было ясно, что нечто, чего он ожидал, не случилось, повергнув его в отчаяние.

— Довольно многое, — ответил я и поморщился, с трудом усаживаясь, поскольку мои запястья и лодыжки царапала грубая верёвка. Толстые путы, которыми их связали, покрыли смолой, которая, застыв, образовала узы, крепкие, как цепь. С одного взгляда на них стало ясно, что эти узы никак не ослабить, и любая попытка их перегрызть, скорее всего, окончится потерянными зубами. То, что меня связали по рукам и ногам, также исключало любую возможность добраться до Арнабуса, кроме как медленными комичными прыжками. И, несмотря на все его побои, я вдруг почувствовал удивительное отсутствие враждебности по отношению к нему. Больше того, сейчас мне казалось, что это он здесь — потерпевшая сторона. Разумеется, я по-прежнему собирался убить его, как только представится возможность, но теперь думал, что не стану тратить на это много времени.

— Что именно тебя интересует? — продолжал я. Прислонившись спиной к ступеньке, я поднял связанные руки и потыкал в наиболее чувствительные части лица. Его нападение не было профессиональным, но основательным.

— Прекращай играть в свои игры, — устало сказал Арнабус. — Это утомительно. Не говоря уже о том, что сейчас ещё и бессмысленно.

Посмотрев вокруг на пустой мрак за пределами света фонаря, я спросил:

— А его светлость к нам не присоединится?

— Его удалось убедить, что частная беседа позволит получить драгоценное признание.

— Которое, как я понимаю, тебя мало интересует?

Священник пожал плечами, зашелестев рясой.

— Меня не волнуют ответы на уже решённые загадки. Зато интересует глубина твоего новообретённого знания. И я получу это от тебя Писарь.

Я поднял брови и скривил губы в насмешливой ухмылке.

— Ценная информация обычно дорого стоит, а я ещё не слышал от тебя предложения награды.

— Приостановка пыток и смерти разве не награда?

— Не та, за которую я стал бы торговаться, раз уж ты упомянул приостановку, а не отсрочку. Предлагай больше.

Свет фонаря мерцал на узком, мрачном лице Арнабуса, пока он не поднял очередной мелкий камешек с пола, чтобы бросить его в колодец.

— Ты бывал здесь раньше, — сказал он, когда снизу эхом донёсся тихий всплеск. — Мальчишкой. Ты и тот оскоплённый негодяй, в своей детской гордыне осмелившиеся рискнуть и навлечь на себя гнев призраков.

Я нахмурился, и синяки от этого заболели сильнее.

— Откуда ты это знаешь?

— Ты хотел сделку, и вот. Расскажи мне, что Локлайн сказал обо мне, и я расскажу, откуда знаю о твоих детских подвигах. — Настала его очередь насмехаться, но он лишь приподнял бровь. — И ещё много чего, поскольку это, кажется, меня повеселит.

«Пожалуй, я всё-таки потрачу на него время», решил я, потом фыркнул, чтобы скрыть раздражение, отчего мой повторно сломанный нос жутко заболел, и затем сказал:

— Локлайн говорил о священнике, который остановился на отдых в за́мке, где он рос. Священник рассказал ему настоящую историю его происхождения. Он рассказал о служанке, изнасилованной пьяным принцем, который приехал навестить лорда замка. Это изнасилование не видел никто, и она об этом никогда не говорила, и всё же священник знал историю во всех отвратительных подробностях. Локлайн понял, что это правда, ещё до того, как пошёл к матери и потребовал рассказать её историю. Ему не нужно было видеть страх в её глазах или слышать жуткий рассказ из её хнычущих уст. Он вырос, веря, что его отцом был бродячий менестрель с обаятельной улыбкой и прекрасным репертуаром песен — такой мужчина, к которому цветущая девушка легко потянется, особенно если эль льётся рекой. Ему нравилось думать, что его отец-менестрель счастливо странствует по королевству где-то за стенами за́мка со своим даром к песням. Узнав, что его отцом был не кто иной как принц Артин, наследник трона Альбермайна, Локлайн сильно разочаровался, ибо какой достойный человек захочет узнать, что появился на свет в результате столь гнусного поступка?

Больше он никогда не видел того священника, но очень хорошо его запомнил. И не только лицо, но и манеру говорить. На самом деле настолько хорошо, что когда он рассказывал эту историю, мне несложно было опознать тебя, восходящий Арнабус. Кстати, это твоё настоящее имя?

Губы Арнабуса чуть искривились в равнодушной гримасе.

— Спустя какое-то время имена перестают много значить. Имена для королей, принцев или мучеников. А не для таких, как мы. В этом твоя огромная ошибка, сэр Элвин Писарь. Став известным человеком, ты себя ослабил, сделался мишенью его светлости и прочих. Тебе лучше было бы держаться в тени, как предпочитаю я.

— Наша сделка, — сказал я, не желая соглашаться, несмотря на то, что он, бесспорно, был прав. — Ты знал, что я бывал здесь раньше, и я невольно подозреваю, что это как-то связано с тем, почему я снова здесь оказался.

Некоторое время он неподвижно меня разглядывал,