Николай II (Том II) - А. Сахаров (редактор)

Протопопов понял окончательно, что в Таврическом дворце хотят не сотрудничества с властью, а самой этой власти, не ответственной ни перед царём, ни перед Богом. Тогда он хлопнул кулаком по столу, и установилась тишина. Министр грозно посмотрел на своих оппонентов и резко заговорил:

– Меня в министерство пригласил Государь, которому я предан и которого люблю!.. И уклоняться от ответственности в тяжёлые для России времена я не собираюсь… Я пришёл за вашей поддержкой и не получил её! Что же делать! Я пойду дальше один, без вас! Я исполняю желание моего Государя – я ведь всегда считал себя и продолжаю считать монархистом, а не республиканским демагогом, как, например, профессор Милюков…

При этих словах лидер кадетов, похожий на старого морщинистого кота, дёрнулся, словно ему плюнули в усы.

– Вы хотите потрясений, перемены режима… – зло продолжал Протопопов, – но этого вы не добьётесь. Тогда как я на этом посту, с помощью Государя, понемногу смогу кое-что сделать! Уйти под вашим давлением – недолго!.. Но кому передать власть? Вам, Михаил Владимирович? – повернулся он к Родзянке. – Но вы даже в Таврическом дворце порядок установить не можете, хотя и объявляете везде о своей поддержке монарха!.. Или болтуну Керенскому, который не осмеливается открыто объявить, что он принадлежит к партии эсеров-террористов?!

Холодок страха начал закрадываться в души слушателей. А Протопопов с яростью продолжал:

– У меня нет ничего, кроме личной поддержки Государя, но с этой поддержкой я пойду до конца, как бы вы ко мне ни относились!

Министр встал со своего места и, не прощаясь, с высоко поднятой головой вышел из комнаты. За дверью прозвучали удаляющиеся тяжёлые шаги.

Члены «Блока» сидели притихшие, и Шингарёв уже жалел, что первым вступил в борьбу с могущественным министром. Его патрон по партии, Милюков, как более опытный интриган, радовался, что не вылезал со своими обличениями.

Тишину нарушил Маклаков:

– Кажется, наш новый министр внутренних дел слишком наивен и благороден для своего поста. Говорят, он очень верующий человек… Наверное, по этой причине из его речей я не уловил угрозы арестовать нас немедленно и посадить в камеру Петропавловской крепости, откуда был выпущен Сухомлинов… Поэтому мы должны немедленно объявить ему войну… Назвать его стокгольмское свидание государственной изменой, муссировать его связь с Распутиным, а через некоторое время объявить сумасшедшим…

– Раздавить и уничтожить! – изрёк густым басом свой приговор Родзянко. – Начинать – с сегодняшнего вечера!..

Часть IV

«ПОБЕДИТ ТОЛЬКО ЛЮБОВЬ»

76

Сумрачным и мокрым октябрьским вечером к ресторану «Медведь» на Малой Конюшенной то и дело подкатывали моторы, собственные экипажи и дорогие извозчики. В череде гостей, которым дородный швейцар услужливо распахивал двери, были подрядчики и интенданты с дамами полусвета, тыловики-офицеры, окопавшиеся в различных военных и полувоенных учреждениях столицы, зем-гусары, другая веселящаяся публика, проматывавшая целые состояния, которые делались в считанные дни на военных поставках. В этой пестроте одежд, лиц бритых и бородатых, лысых и кудрявых, остались незамеченными несколько штатских и генералов, которых Александр Иванович Гучков пригласил на обед-совещание.

Гучков держал в «Медведе» за собой просторный отдельный кабинет на втором этаже, с вестибюлем, камином и прислугой, которую по его просьбе тщательно проверил по жандармским каналам генерал Джунковский в бытность его товарищем министра внутренних дел на предмет того, чтобы ни один человек из обслуги этого кабинета не только не служил в полиции, но и подлежал запрету вербовать его впредь.

Собирались люди, составлявшие мозг и душу военного заговора. Гучков намеревался наконец поставить все точки над «i», вплоть до дат и исполнителей в конкретных планах дворцового переворота, а до этого хотел подбодрить главных участников заговора московским хлебосольством.

Первым пришёл его друг и подчинённый, князь Дмитрий Вяземский, Уполномоченный Красного Креста по Северному фронту. Князь был видным членом-учредителем аристократического Бегового общества Петрограда, завсегдатаем всех конных состязаний и по этой причине, а также по родственным связям обладал уникальными знакомствами и дружбой с офицерами конногвардейских частей. Он уже установил контакты с недовольными царём офицерами некоторых запасных гвардейских полков, расквартированных в Новгородской губернии в так называемых Аракчеевских казармах вдоль железной дороги, которой часто пользовался Государь в своих переездах между Ставкой и Царским Селом. Князь был надежда и опора одного из основных вариантов плана заговора, при котором подчинённые ему гвардейские офицеры из Аракчеевских казарм должны были по его сигналу остановить царский поезд на перегоне возле станции Медыха, арестовать монарха и принудить его отречься от престола, удалить в монастырь царицу. При сопротивлении Государя должна была ожидать участь Павла Первого, то есть физическое устранение… Вяземский выпил рюмочку, закусил солёными рыжиками и уселся в кресло у камина, где над сухими берёзовыми поленьями весело плясали языки пламени.

Из Могилёва, по командировке Алексеева и в его салон-вагоне, прибыли на совещание генералы Гурко и Лукомский. Маленького росточка, Гурко носил сапоги на высоких каблуках и держал очень высоко голову, чтобы казаться повыше. Царь и царица очень хорошо к нему относились, но Василий Иосифович, отец которого, замешанный в одну из громких финансовых афёр начала века, предстал перед судом и был осуждён, не мог простить Государю того, что он не вмешался в судебный процесс и не помиловал дворян-аферистов. В Ставке именно Гурко руководил заговором и вовлекал в него всё новых генералов. Одним из таких и был Лукомский.

От командующего Северным фронтом генерала Рузского приехал его доверенный, новоиспечённый кавалерийский генерал Крымов. Это был грузный, вечно недовольный человек с редкими волосами, расчёсанными на пробор, и мёртвым блеском тёмных глаз. Его новенький генеральский мундир был обсыпан перхотью, казался давно ношенным, сапоги тоже отнюдь не блистали зеркальным блеском.

Гучков весьма любезно приветствовал Крымова, нарочно повторяя много раз словосочетания «господин генерал» и «ваше превосходительство», отчего рослый кавалерист сладко щурился от удовольствия. Крымов был известен коллегам и Александру Ивановичу как крайне жестокий и безжалостный человек. На фронте он сотнями понапрасну губил людей, посылая эскадроны на пулемёты или в ненужные разведки, не брезговал и рукоприкладством. Только недавно по ходатайству Алексеева ему, как активному участнику конспирации, дали дивизию и генеральское звание. Руководители заговора намеревались назначить его сразу после успешной акции против Николая комендантом Петрограда для того, чтобы виселицами и расстрелами он быстро привёл в чувство чернь, которая на самом первом этапе драмы должна была немного побунтовать, чтобы изобразить своими бесчинствами начало «революции», необходимой для действий генералов в Ставке и штабах фронтов против Государя.

Такой же громоздкий, как и Крымов, вошёл бывший военный министр Поливанов. Широкая седая борода лопатой была аккуратно расчёсана у него на две стороны, под чёрными мохнатыми бровями скрывались маленькие глазки, которые радостно сверкнули при виде старого друга и соратника Гучкова.

Явились трое Генерального штаба полковников – Пётр Половцев, сын известного богача и мецената, ждавший своего часа в разведочном отделе управления генерал-квартирмейстера Генштаба, Сергей Дмитриевич Мстиславский-Масловский, член ЦК партии эсеров и библиотекарь Николаевской академии Генерального штаба, Борис Александрович Энгельгардт – член IV Думы и намеченный к должности коменданта Таврического дворца как будущей резиденции правительства «общественного доверия».

Последним пришёл видный депутат Думы, пламенный оратор против правительства и Распутина Василий Алексеевич Маклаков. С Гучковым они потёрлись бородатыми щеками друг о друга, изображая дружеский поцелуй, и вместе подошли к закусочному столу. Туда же стали подтягиваться и остальные гости.

Поливанов, не выбирая, взял со стола своей длинной рукой рюмку, выпил её, крякнул и сказал, обращаясь к Гучкову как хозяину обеда:

– Александр Иванович, я предлагаю слегка заморить червячка закусками, сделать дело, ради которого мы собрались, а потом можно будет и отобедать!..

Предложение всем понравилось, и господа стали наполнять тарелки кто чем хочет и рассаживаться вокруг овального стола, оставив председательское место Гучкову.

Когда все были готовы ему внимать, Гучков отложил в сторону салфетку и поднялся. Его вступительная речь была коротка.