Приключения Кавалера и Клея - Майкл Чабон

Сэмми был прав насчет героев в коротких штанишках в 1939 году; Джо чувствовал, что он прав и теперь, в году 1954-м. Уильям Гейнс и его «Э. К.» взялись почти за все стандартные жанры комиксов — любовный роман, вестерн, военные истории, криминал, сверхъестественное и тому подобное — и вложили в них более мрачные эмоции, менее детские сюжеты, стильный карандаш и хмурую тушь. Единственным жанром, который они по тем или иным причинам проигнорировали (если не считать высмеивания его на страницах «Безумца»), был жанр костюмированного супергероя. А что, если подобную трансформацию попробовать и с этим самым супергероем? Джо не был уверен, что на уме у Сэмми был именно такой вариант, но в конце концов в дело шли его деньги. Что, если бы они попытались делать истории костюмированных героев более сложных, менее ребячливых, столь же склонных к ошибкам и падению, что и ангелы?

Наконец у Джо кончились сигареты, и он бросил всякие попытки сегодня ночью заснуть. Снова натянув на себя одежду, Джо взял из чаши на кухонном столе сочный банан и вышел из дома.

Не было еще и пяти утра, а потому улицы Блумтауна были пустынны, дома темны, незаметны, почти незримы. Постоянный соленый ветерок задувал с моря в восьми милях оттуда. Позднее этот ветерок принесет непостоянный дождь и сумрак, который мистер Эл Баттон попытается немного развеять, включив слабые фары своего фургона, но прямо сейчас никаких облаков даже не намечалось. То самое небо, которое днем в этом одноэтажном городке недорослых деревьев и голых лужаек могло показаться таким же невыносимо высоким и необъятным, как над какой-нибудь выжженной прерией в Небраске, сейчас расстилалось над Блумтауном, точно благословение, заполняя пустоту темно-синим вельветом и яркими звездами. В двух кварталах от дома Клеев залаяла собака, и от этого звука руки Джо покрылись гусиной кожей. Со времени затопления «Ковчега Мириам» он множество раз бывал на Атлантическом океане и рядом с ним; в голове у Джо цепочка ассоциаций, что некогда крепко приковывала Томаса к огромной массе воды, давно уже износилась. Но порой, особенно в такие моменты, как сейчас, когда брат уже был у него на уме, запах моря мог развернуть воспоминание о Томасе словно флаг. Джо тут же слышал храп своего брата, почти животное фырканье, доносящееся с соседней кровати. Вспоминалась неприязнь Томаса к паукам, к омарам и вообще ко всему крадущемуся, точно бестелесная рука. Возникала сильно истертая мысленная картинка Томаса в возрасте семи-восьми лет, в купальном халате из шотландки и домашних туфлях, он сидит рядом с большим «Филипсом» Кавалеров, прижав колени к груди, крепко зажмурив глаза, и с предельным вниманием прислушивается к той или иной итальянской опере.

Тот купальный халат, манжеты которого были обстеганы толстой черной нитью; тот радиоприемник готических очертаний, чья круговая шкала, подобно атласу радиоэфира, носила на себе названия мировых столиц; те кожаные мокасины с вышитыми бисером вигвамами на носках — все эти вещи Джо уже не суждено было увидеть снова. Банальная, казалось бы, мысль, и все же время от времени она странным образом заставала его врасплох и капитально расстраивала. Это был сущий абсурд, и все же под уже данным Джо опытом этого мира, в каком-то глубоком докембрийском пласте, лежало ожидание, что в один прекрасный день (вот только когда?) он вернется к самым ранним главам своей жизни. Все это было где-то там, ожидая его. Он непременно вернется к сценам своего детства, за приготовленный к завтраку стол в квартире неподалеку от Градчан, к восточному великолепию раздевалки в «Милитар унд Цивилшвиммшуле»; не туристом на руины, а совершенно реально; не посредством какого-то колдовства, а самым что ни на есть обыденным образом. Это убеждение вовсе не было чем-то рациональным, и даже не то чтобы Джо всерьез в это верил, однако невесть как оно все же там было подобно какой-то ранней и весьма фундаментальной ошибке в понимании им географии (вроде твердой уверенности, что Квебек лежит к западу от Онтарио), которую никакой объем последующего исправления или опыта никогда не мог до конца стереть. И теперь Джо осознал, что именно такая разновидность совершенно безнадежного, но неустранимого убеждения лежала в самом сердце его неспособности потратить деньги, скопленные им за все эти годы в Кредитном союзе сценических работников Ист-Сайда. Где-то в своем сердце или там, где вскармливались подобные убеждения, Джо твердо верил, что кто-то — его мать, дедушка, Бернард Корнблюм — по-прежнему, несмотря ни на что, может вдруг объявиться. Нечто подобное постоянно происходило. Те, о ком сообщалось как о расстрелянных в гетто Лодзи или унесенных тифом в концлагере Зелендорф, вдруг оказывались владельцами бакалейных лавок в Сан-Паулу или стучались во входную дверь дома своего сводного брата в Детройте. Да, хилые и постаревшие — неузнаваемо изменившиеся или обезоруживающе прежние на вид, — но живые, живые!

Джо вернулся в дом, повязал галстук, надел пиджак и снял с крючка на кухне ключи от машины. Поначалу он не был уверен, куда собирается ехать, но затем запах моря вдруг помедлил у него в носу, и у Джо возникло смутное понятие о том, что он просто возьмет машину, съездит на часок к Файр-Айленду и вернется раньше, чем кто-то узнает, что он вообще уезжал.

Мысль о вождении также безумно возбудила Джо. С того самого момента, как он ее увидел, машина Сэмми и Розы вызывала у него живейший интерес. Самыми счастливыми минутами Джо за всю войну были три краткие поездки, совершенные им за рулем джипа у бухты Гуантанамо. Это было дюжину лет назад; Джо от всей души надеялся, что не забыл, как крутить баранку.

Он без проблем выбрался на Трассу-24, но умудрился проворонить поворот на Ист-Айслип, и прежде чем это до него дошло, он уже ехал в город. В машине пахло губной помадой Розы и кремом для волос Сэмми, а еще — солоновато-шерстяными остатками зимы. Довольно долго на дороге вообще никого не было, а потому, встретив первых путников, Джо ощутил с ними родство, пока они по свету своих фар следовали во тьму на западе. По радио Розмари Клуни пела «Эй, там», а когда Джо крутанул ручку, вездесущая Розмари никуда не делась, только сменила мотив на «Этот старый дом». Джо опустил стекло, и порой снаружи доносился шелест трав и жужжание ночных жуков, а порой — рев поезда. Ослабив хватку за руль, Джо вскоре потерялся в наборах хитов и рокоте «прямой восьмерки» «Радио-Чемпион». Вскоре Джо осознал, что прошло немало времени, в течение которого он решительно ни о чем не думал — и меньше всего о том, что он собирается делать, когда доберется до Нью-Йорка.

Приближаясь к Вильямсбургскому мосту и не очень понимая, как он вообще там оказался, Джо испытал необыкновенный момент жизнерадостной благодарности. Теперь на дороге было куда больше автомобилей, но Джо двигался плавно, и крепкая, надежная машинка ловко меняла полосы. Перебираясь через Ист-Ривер, Джо почувствовал, как мост гудит под колесами. Повсюду вокруг себя он ощущал великую инженерную работу, сильнейшее напряжение и упорство стальных заклепок. Всему этому полагалось держать Джо над водой. К югу он заметил Манхэттенский мост с его парижской аурой, утонченно-изящный. Юбки моста отчетливо дамского пола были слегка приподняты, обнажая сужающиеся стальные ножки. Еще дальше лежал Бруклинский мост, подобный огромной жилистой нити. В другой стороне растянулся мост Квинсборо, похожий на две гигантские железные царицы, сомкнувшие руки в танце. А прямо перед Джо нависал город, который его приютил, поглотил и сделал ему немалое состояние. Серо-коричневый, он был увешан гирляндами и боа из какой-то мглисто-серой материи, смешением тумана с залива, весенней росы и выдохов самого Джо. Надежда была его врагом, слабостью, с которой Джо любой ценой должен был справиться, — теперь уже так давно, что прежде чем он успел себя урезонить, настал момент, когда он впустил ее назад в свое сердце.

На западной Юнион-сквер Джо подкатил к фасаду Уоркингменс-кредит-билдинг, где размещался Кредитный союз сценических работников Ист-Сайда. Припарковаться там, ясное дело, было негде. Пока Джо выискивал местечко, позади него скапливался транспорт, и всякий раз, как он притормаживал, злобные фанфары клаксонов снова начинали трубить. Мимо с ревом проехал автобус — лица пассажиров бросали на Джо гневные взоры из окон или передразнивали его неловкость своим озадаченным безразличием. В третий раз обогнув квартал, Джо снова притормозил перед зданием. Тротуар здесь был выкрашен ярко-красным. Джо сидел в машине, пытаясь решить, что ему делать дальше. Внутри грязновато-величественной громады Уоркингменс-кредит-билдинг, в сумеречных, освещенных поперечинами тусклых ламп дневного света помещениях банка сценических работников, под многолетней смесью интереса с пылью лежал его счет. Джо всего-навсего требовалось пойти туда и сказать, что он хочет произвести изъятие.