Охотники на мамонтов - Джин Мари Ауэл

взял моток и поспешно вышел, чувствуя, что не в состоянии больше находиться в этом помещении. Джондалар всегда торопился покинуть очаг Мамонта, если в него заходил темнокожий резчик. Последнее время Эйла и Ранек довольно часто бывали здесь вместе, и, чтобы не видеть этого, Джондалар предпочитал удаляться. Он издалека поглядывал на компанию молодых людей, которые собирались в просторном помещении ритуального очага, чтобы поработать, делясь своими мыслями и мастерством. Иногда он слышал, как они играют на барабанах и поют, слышал, как они шутят и смеются, и вздрагивал каждый раз, различив веселый смех Эйлы, вторивший смеху Ранека.

Положив моток на землю возле молодого жеребца, Джондалар снял свою парку с крючка и направился к выходу, по пути уныло улыбнувшись Данугу. Надев парку через голову, он туго затянул под подбородком завязки капюшона, надел варежки, свисавшие из рукавов, и начал подниматься по тропе, ведущей в открытую степь.

Сильный ветер, гнавший по небу бесконечную череду серых облаков, был обычным для этого холодного сезона; солнечные лучи, временами прорывавшиеся сквозь эти высокие разорванные облака, лишь слегка согревали воздух; погода по-прежнему стояла еще очень морозная и суровая, а снежный покров был довольно скудным. От сухого и трескучего морозного воздуха перехватывало дыхание, и с каждым выдохом Джондалар выпускал из себя легкое облачко пара. Прогулка явно будет недолгой, но мороз подействовал на него успокаивающе, заставив выкинуть из головы все тревожные мысли и выдвинув на первый план задачу выживания. Джондалар не мог понять, почему он так болезненно реагирует на Ранека. Отчасти, несомненно, причиной тому был страх потерять Эйлу, а отчасти потому, что он нередко мысленно представлял себе эту смеющуюся парочку. Однако, помимо этого, он чувствовал себя виноватым; Джондалар корил себя за собственные колебания, не позволявшие ему полностью и безоговорочно признать Эйлу, забыв о ее необычном прошлом. Он даже подумывал иногда, что не заслуживает ее любви и она будет права, если отдаст предпочтение Ранеку. Однако теперь одно по крайней мере стало ясно: Эйла хотела, чтобы именно он, а не Ранек научился ездить на Удальце.

Проводив взглядом Джондалара, поднимавшегося по склону холма, Дануг опустил края тяжелого мехового занавеса и медленно побрел обратно к очагу Мамонта. Удалец приветливо заржал, повернув голову, и Дануг с ласковой улыбкой посмотрел на подросшего жеребенка. Почти все обитатели стоянки уже успели полюбить этих животных и, поглаживая их блестящую шерсть, с удовольствием разговаривали с ними, хотя, конечно, не так свободно и раскованно, как Эйла. Всем уже казалось совершенно естественным, что в пристройке их земляного дома живет пара лошадей. Дануг подумал о том, с какой легкостью он забыл о благоговейном страхе и изумлении, которые охватили его, когда он впервые увидел Уинни и Удальца. Юноша прошел через внутренний сводчатый проход в очаг Мамонта и увидел Эйлу, стоявшую возле своей лежанки.

– Джондалар ушел в степь, – сказал он Эйле. – В такой холод и ветер опасно выходить из дома в одиночку. Погода сейчас, конечно, не подарок, но бывает и хуже.

– Ты хочешь сказать, Дануг, что с Джондаларом все будет в порядке? – улыбнувшись, уточнила Эйла.

Юноша вдруг понял, что сморозил явную глупость. Разумеется, с Джондаларом все будет в порядке. Такой опытный путешественник вполне мог позаботиться о собственной безопасности.

– Спасибо за твое участие и за желание помочь, – сказала она, касаясь руки юноши.

Ее пальцы были холодными, но прикосновение мягким и сердечным; общаясь с Эйлой, Дануг всегда испытывал особое волнение и трепет, но сейчас в глубине его сознания зародилась мысль, что это не простой знак внимания, она предлагала ему нечто большее – свою дружбу.

– Да не за что, – сказал он и добавил: – Пожалуй, я тоже пойду прогуляюсь да проверю свои силки.

* * *

– Смотри внимательно, Эйла, я еще раз покажу, как это делается, – сказала Диги.

Она быстро проделала аккуратную дырочку на краю кожаного материала с помощью маленькой острой кости – эта твердая ножная косточка северной лисицы имела естественную заостренную форму, поэтому, чтобы получить хорошее шило, ее оставалось лишь слегка заточить песчаником. Затем Диги приложила к этому отверстию тонкую жильную нить и протолкнула ее в дырочку острием этого швейного шильца. Кончик нити показался с другой стороны кожи, и молодая женщина ловко схватила его пальцами и вытянула небольшой отрезок нити. На другом куске кожи, который она собиралась пришить к первому, она также проделала отверстие и протащила сквозь него нить.

Эйла взяла обратно свои пробные швейные образцы. Используя квадратик толстой мамонтовой кожи в качестве наперстка, она надавила острым костяным шилом на кожу и проделала маленькую сквозную дырочку. Затем, приложив сверху нить, она попыталась протолкнуть ее в отверстие, но у нее опять ничего не получилось, и Эйла огорченно подумала, что ей никогда не овладеть этой операцией.

– Ох, Диги, мне кажется, я никогда не сделаю этого! – жалобно сказала она.

– Не расстраивайся, Эйла, тебе просто нужно немного попрактиковаться. Ты ведь еще только начинаешь учиться шить, а я занимаюсь этим с самого детства. Конечно, у меня огромный опыт, но у тебя тоже все получится, надо только набраться терпения. В сущности, ты уже отлично справилась с этой операцией, когда шила повседневную одежду, только там ты делала маленькие разрезы кремневым острием и проталкивала через них узкие кожаные веревки.

– Но ведь эти отверстия совсем крошечные и нить такая тонкая… Мои пальцы, видно, не приспособлены для такой изящной работы! Даже не представляю, как Трони умудряется нашивать украшения из бусинок и перьев, – сказала Эйла, поглядывая на Фрали, которая шлифовала удлиненную цилиндрическую бусину из бивня мамонта в неглубоком желобке, проделанном в плитке песчаника. – Я надеялась, что она научит меня украшать одежду, после того как я освою шитье, но теперь я вообще не уверена, смогу ли осуществить эту затею.

– Сможешь, сможешь, Эйла. Мне кажется, ты сможешь освоить все, что угодно. Было бы желание, – сказала Трони.

– Кроме пения! – с улыбкой заметила Диги.

Вес рассмеялись, включая и Эйлу. Хотя тембр ее низкого выразительного голоса был довольно приятным, но певческий талант явно не относился к числу ее дарований. Ей удавалось воспроизвести незамысловатую мелодию ритуальной песни, и музыкальный слух у нее определенно был, поскольку она чувствовала, когда начинала фальшивить, и могла правильно насвистеть мелодию. Однако голос не слушался ее, когда она хотела пропеть более сложную музыкальную фразу. Виртуозное исполнение самых замысловатых мелодий, которые с легкостью пел Уимез, вызывало ее искреннее изумление. Она могла бы слушать его целый день, если бы он согласился петь так долго. У Фрали тоже