Катрин (Книги 1-7) - Жюльетта Бенцони

был небольшой: сводчатый неф покоился на мощных романских колоннах из серого камня. В центре находился помост, обтянутый черным бархатом с золотом. На нем покоился мальчик в парадном костюмчике из синего бархата. У ног его было изображение герба его матери и геральдики герцога Бургундии, перечеркнутой красной полосой[8]. Четыре воина в блестящих латах стояли по углам смертного ложа, застыв как статуи. Целый лес желтых восковых свечей придавал маленькой часовне торжественный вид. Старые стены были задрапированы полотнищами черного бархата и знаменами.

Вся эта пышность поразила Катрин, и она обернулась к своей подруге. Эрменгарда вдруг покраснела и гордо вскинула голову.

– В этот скорбный час главное – это королевская кровь! – проговорила она хрипло.

Ничего больше не сказав, Катрин подошла к ложу ребенка и опустилась на колени. Она едва решалась поднять глаза на маленького покойника, обнаружив вдруг его поразительное сходство с отцом. Она не видела его уже два года и с трудом узнавала. Он казался таким большим, застыв в вечной неподвижности, с руками, сложенными на груди! Гордые черты и белокурые, коротко подстриженные волосы были такими же, как и у Филиппа. Это был его сын, и к горю Катрин прибавилось какое-то чувство ревности. Ей казалось, что маленький Филипп нарочно отвернулся от матери, оторвался от нее… Страшные сожаления разрывали сердце… Какое безумие было оставить его одного, лишить его материнской ласки! И вот теперь смерть навеки унесла его. Она горько упрекала себя за свое равнодушие к сыну. Родственная связь разорвалась, причиняя ей ужасную боль. Ей хотелось взять на руки это маленькое тельце, согреть его своим теплом. Она сейчас отдала бы жизнь, лишь бы маленький Филипп открыл глаза и улыбнулся ей. Но он улыбнулся в последний раз Эрменгарде, а не ей…

Согнувшись под тяжестью своего горя, которое она все более осознавала, Катрин закрыла лицо руками и долго плакала у ног своего мертвого сына. Лежа на своем скорбном пышном ложе, мальчик уже находился в другом мире.

Всю следующую ночь, забыв об усталости, Катрин провела в молитвах в часовне. Ни увещевания Сары и Эрменгарды, ни советы капеллана не могли оторвать ее от ребенка.

– Я хочу быть рядом с ним так долго, как только можно! – отвечала она. – Мне жаль тех лет, что я была далеко от него!..

Понимая, что творится в душе Катрин, Эрменгарда больше не настаивала. Она тоже молилась всю ночь. На другой день прошли пышные похороны. Вся деревня была в трауре. После того как камень закрыл вход в склеп сеньоров Шатовилленов над маленьким телом внебрачного сына герцога, Катрин и Эрменгарда остались одни… две женщины в трауре, разделившие одно горе. Они молча, отказавшись от ужина, удалились в комнату графини. Сидя в высоких креслах из резного дуба, они, не говоря ни слова, смотрели на огонь в камине, как мать и дочь, объединенные одним горем, боясь, нарушив молчание, причинить боль другой… Первой опомнилась Эрменгарда. Она повернула голову и спросила:

– И что теперь?

Эти слова разрушили стену молчания, и Катрин вдруг встала и, застонав, бросилась к ногам своей старой подруги, зарыв свое лицо в складки ее черного платья и сжимая ее судорожными руками.

– У меня больше ничего не осталось, Эрменгарда! – рыдала она. – Ни мужа, ни ребенка, ни любви!.. Только вы! Оставьте меня у себя, позвольте мне быть с вами. У меня в жизни больше ничего нет… ничего. Отныне я хочу находиться возле могилы моего сына. Позвольте мне остаться…

Эрменгарда сняла с нее высокий траурный головной убор и начала ласково гладить белокурые волосы плачущей молодой женщины. Легкая нежная улыбка слегка разгладила ее опечаленное лицо.

– Ну конечно же, вы можете остаться, Катрин… хоть до конца жизни… Вы же знаете, что я люблю вас как собственную дочь. Но однажды вы сами захотите уехать. Ведь вам еще далеко до того времени, когда вы сможете заточить себя в стенах старой крепости.

Снег выпал через три дня после похорон маленького Филиппа, и он был столь обилен, что нарушил жизнь городка. В замке же, на башне которого развевались сразу два флага – красный и черный, – жизнь замерла, так как две женщины в глубоком трауре почти уединились в его стенах. Каждое утро начиналось с мессы в часовне, потом они уходили в одну из комнат и занимались рукоделием. Раз в неделю, по вторникам, в замок приходили крестьяне, чтобы сеньоры рассудили их. Эрменгарда выходила тогда в большой зал, садилась в кресло и долгие часы выслушивала жалобы крестьян, судила и разбирала их споры из-за плохо построенного забора или тропинки, проложенной по полю, рассматривала матримониальные дела. Эрменгарда судила крестьян беспристрастно, быстро и решительно, что приводило Катрин в восхищение. Понемногу эти заседания стали для нее развлечением.

На Рождество прибыл гонец от Филиппа и привез письмо и прекрасный молитвенник в переплете из слоновой кости с золотом – рождественский подарок Катрин от герцога. Это было не первое его письмо. Вскоре после смерти ребенка Филипп Бургундский выразил своей любовнице соболезнования по случаю столь ужасной утраты. Чтобы смягчить горе матери, он нашел слова, полные нежности, которые глубоко взволновали Катрин. Если бы не его предстоящая женитьба, она, не колеблясь, вернулась бы к нему. Но она была не в силах в своем состоянии выдерживать ни любопытные взгляды фаворитов, которые пытались бы что-то прочесть в ее лице, радуясь тому, что она отойдет на второй план, ни злые пересуды женщин, которые давно ей завидовали.

Новое письмо было столь же нежным, но за словами любви чувствовалось властное желание Филиппа видеть ее рядом. Катрин не ошиблась. Он напоминал о данном ею обещании, а это означало приказ вернуться.

– Да, действительно, – сказала Эрменгарда, когда Катрин показала ей послание. – Что вы будете делать? Я думаю, вы послушаетесь?

Катрин покачала головой:

– Нет, мне совсем не хочется возвращаться туда. Через несколько месяцев приедет инфанта, и мне придется уйти. Тогда зачем же все это?

– Он вас любит, вы же знаете. Он не может без вас… он пишет об этом… – сказала графиня, подчеркивая ногтем строчку в письме.

– Он пишет… да! Но он может обойтись без меня. Разве вы плохо знаете Филиппа, если думаете, что в течение трех лет я одна удовлетворяла его чувственность? Его благосклонность распространялась на многих женщин. Он любит меня, я знаю и могу сказать, что он не переставал желать меня, а сейчас, может быть, желает еще сильней. Но есть и другие женщины. Впрочем, инфанта слывет красавицей, она развлечет его.