Любовь и смерть. Русская готическая проза - Алексей Константинович Толстой

здание – глазам его представилась бы картина прелестная: дом, опрокинутый в воду, отражался в зеркальных зыбях ее с своим освещением, со всеми своими формами и даже с самым цветом стен своих: поэтому-то осенью блистательные иллюминации в Петербурге весьма живописны по набережным; иногда, по временам, раздавалась музыка, сквозь цельные стекла, с разноцветными гардинами, видны были горящие лампы, люстры и канделябры, картины в золотых рамах, бронза, вазы с цветами и проч.; в окнах мелькали иногда, как бы китайские тени[324], человеческие фигуры, – и вот прекрасный случай сказать с поэтом:

Перед померкшими домами

Вдоль сонной улицы рядами

Двойные фонари карет

Веселый изливают свет.

…………………….

…………………….

…………………….

…………………….

…………………….

По цельным окнам тени ходят,

Мелькают профили голов

И дам и модных чудаков…[325] и проч., и проч., и проч.

– Прекрасно, прекрасно, генерал! – повторил Вельский, ударив дважды, как бы в утверждение истины слов своих, рукою в руку.

В это самое время снова раздался из дому звук бальной музыки.

– Но что же есть общего, – спросил генерал, – между этой вечеринкой и мною?

– Очень много, – отвечал Вельский, – более, чем между поэзией и музыкой, между желанием и эгоизмом, между идеалом и его отблеском, великим умом и безумием, деньгами и всем на свете, – несравненно более, наконец, чем между Гомером и экзаметром.

– Все это для меня тарабарская грамота, любезнейший! – отвечал генерал, – ровнехонько ничего не понимаю!

– В таком случае я объяснюсь понятнее, – сказал молодой человек, улыбнувшись; но в улыбке его было что-то необыкновенное, странное: одним словом, какое-то фантасмагорическое слияние горькой и грешной насмешки с обыкновенною игрою мускулов. – Вот в чем дело, – продолжал он, – я приглашен на этот бал, или, лучше сказать, на эту дружескую маскарадную вечеринку; хозяин мне хороший приятель; одним словом – все семейство премилое; вам скучно, генерал, – и вот прекрасный случай рассеяться; пойдемте вместе на вечеринку: хозяин и хозяйка вам будут от души рады. Вы найдете там лучшее общество… даже, как я слышал, будут читать стихи… поэзия, разумеется, домашняя; но когда же дружба бывает слишком взыскательна? Музыка, танцы…

– Но я не танцую, любезнейший! – сказал генерал.

– Бостон, вист…

– Я не играю в карты.

– Молодые девицы с их полувоздушными талиями, которые легко бы могли поколебать добродетель и самого старого анахорета и которых наши новейшие трубадуры, с их феодальными мандорами[326], верно уподобили бы очаровательным феям, танцующим при луне и чуть-чуть приклоняющим мураву легкими и стройными их ножками; одушевленная кинетозография[327], излияние сердца, остроты, шутки, игры, живые картины, дипломатика, – одним словом, есть тысяча средств приятно рассеяться на вечеринке, и особливо на такой, какова эта.

– Но я не знаком с хозяином, любезнейший!

– Зато я короткий приятель в доме, – отвечал молодой человек, – член одного семейства; и, как я уже сказал вам, хозяин и хозяйка – люди прекраснейшие – будут более чем рады, генерал, если вы их обяжете вашим посещением.

– Благодарю за честь, любезнейший! – отвечал генерал, – однако ж я лучше ворочусь домой и почитаю Библию: я остановился, кажется, на одиннадцатой главе Книги Бытия, и еще в первый раз в моей жизни. Ах! почтеннейший, рано или поздно, а все-таки надобно приняться за Библию.

Вельский захохотал почти во все горло…

– А который вам год, генерал?

– Да вот уж, брат, с прошлых заморозов стукнуло за половину пятого десятка.

– «Аще в силах – и восемьдесят»[328], – сказано в этой же самой книге, – продолжал Вельский с насмешливою улыбкой. – Рано же вы, генерал, хотите отретироваться из-под знамен наслаждений жизни… Но не об этом дело; я знаю, что искушать пустынника есть только напрасный труд; впрочем, как бы то ни было, я неотступно зову вас на вечеринку. Вы встретите там несколько таких предметов, которые, ей-ей, будут в силах вскипятить в вас стынущую от уединения кровь; и клянусь вам – всем, чем вы хотите, – что светленькие и черные глазки той красивой головки, которую вы там увидите, могут не хуже гальванизма привести в движение все нервы даже у самого мертвеца и – говорю по совести – должны решительно вскружить и вашу голову.

– Соблазнитель!.. – воскликнул генерал, улыбнувшись в свою очередь. – Перестань, греховодник! – продолжал он, – хоть ты и резов на слово, но как бы то ни было, любезнейший, а я все-таки пойду домой, дочитаю одиннадцатую главу Книги Бытия и потом, оградясь крестным знамением, лягу спать – и верно засну, с божиею помощью.

К великому удивлению генерала, разговаривавшего, как мы уже сказали, под фонарем с Вельским, он приметил, что этот последний сделал ему какую-то ужасную гримасу и что какой-то туман начал его скрывать от глаз его, сквозь который едва приметное одно только лицо Вельского светило как пламень пожара при застилающем его дыме. Генерал протер себе глаза, чихнул несколько раз, почувствовав под носом серный запах, и, между тем как мысленно приписывал он причину этой странности преследовавшей его скуке, Вельский снова представился глазам его в обыкновенном своем виде.

– Ахти, Господи Христе Иисусе! – воскликнула изумленная Матрена Прохоровна, перекрестившись невольно. – Ну, отец мой Сергей Сергеевич, что-то будет далее?

– Да, любопытно знать, – прибавил Савва Трофимович, – что окажется далее?

– Я не буду без нужды, – продолжал путешественник, – входить в подробности разговора Вельского с генералом. Скажу только, что неотразимое красноречие Вельского наконец восторжествовало и он убедил генерала пойти с ним на вечеринку.

Дорога была не долга: стоило только с тротуара набережной сделать несколько шагов через улицу.

Красивая и освещенная лестница, на последней площадке которой стоял гипсовый рогатый сатир колоссальной формы, вела в третий этаж того дома, куда пришли генерал с Вельским. Войдя в переднюю, генерал с трудом перевел дух, почувствовав в груди сильную одышку.

Лакеи встали, и один из них, в галунах[329] и красной ливрее, снял шинель с генерала и плащ с Вельского.

Генерал и Вельский вошли в залу, где мужчины на нескольких столах играли в карты – статские, военные, придворные. Восковые свечи на ломберных столах горели в серебряных шандалах и, отражаясь в хрустале зеркал, украшавших простенки, представляли какую-то мечтательную галерею других фантастических гостей, со всеми их телодвижениями, или, лучше сказать, одушевленную космораму[330] существ оптических или идеальных. Вельский представил генерала хозяину, вошедшему в эту самую минуту из гостиной в залу, человеку уже более чем средних лет, почтенной наружности, с звездою на груди и с знаком отличия беспорочной службы на ленточке храбрых. При сих словах Савва Трофимович, с видом самодовольства, посмотрел на третью петлю левой полы своего фрака, где на владимирской ленточке рисовался золотой дубовый венок