Любовь и смерть. Русская готическая проза - Алексей Константинович Толстой

прежде об этом не подумал? Какое спокойствие, удобства какие!.. Все как по мне делано… и зеркала какие… и все… фу, как люди-то ухитрились… Это что в засмоленных бутылках, постой-ка?..

И домовой отыскал между посудой и приборами штопор в меру, раскупорил бутылку шампанского.

– Мед!.. мед-то какой! Фу, как люди-то ухитрились!..

Буль-буль-буль… выпил всю бутылку и заморгал глазами, прилег на диван и заснул.

А между тем и барин, построив не дом, а игрушечку, тотчас же, по современному обычаю строителей, заложил его. Поутру пришли за ним и понесли на носилках к заимодавцу.

В полночь очнулся домовой. Что за стук такой? что за гам? что за свет колет глаза? Взглянул – и ужаснулся.

Народу тьма, музыка гудит; какие-то пестрые шуты и шутихи шаркают, ходят, кривляются, кричат, бормочут что-то не по-русски – страшный содом! От яркого света потемнело в глазах у домового, запрятал голову в подушку, свернулся клубком, лежит – чуть дышит.

Так прошло несколько дней. Измучился: ни дня, ни ночи покою. И днем свет, и ночью свет. Но наконец выдалась одна темная ночка; прислушался – кругом все тихо; присмотрелся – никого нет. Вылез из домика, побрел на цыпочках по комнатам… искать печки. Ходил-ходил – нет печки в целом доме.

«О-хо-хо! Куда это я попал!..» – подумал дедушка.

Вдруг почуял он запах печки, откуда-то несет теплом. Глядь – труба.

– Что за чудеса такие? Бывало, трубы проводят наружу, а теперь внутрь.

Влез в трубу, полз-полз, смотрит – печь, преогромная печь посреди сырого подвала.

Что было делать? Погрустил-погрустил, подумал: «Не рыть было другому ямы, сам в нее попадешь», да и прилег, с горем, в печурке привилегированной аммосовской печи[314].

IХ

Между тем, помните, Порфирий, вспылив на Сашеньку, ушел нанимать квартиру, нанял и переехал.

Дня три дулся он и не хотел показываться невесте на глаза. Наконец не выдержал: грустно стало, отправился к ней, подошел к дому и ужаснулся. И его дом и дом Сашеньки стояли уже без крыш, огорожены по улице общим забором.

– Братцы, – спросил он у плотников, пробравшись по наваленному лесу на двор, – не знаете ли, куда переехала из этого дома барышня?

– Барышня? А кто ж ее знает, – отвечал один плотник, потачивая свой топор на камне.

– У кого б узнать?

– А у кого ж узнать? Кто знает? а?

– А кто ж ее знает, разве у соседей спросить, – отвечали прочие.

У Порфирия облилось сердце кровью. Долго ходил он около дома, добивался у соседей, куда переехала Сашенька: никто не знает. Пошел вдоль по улице, выспрашивает у ворот каждого дома: не переехала ли сюда такая-то барышня? Нет, не переезжала. Обошел все переулки – ни слуху ни духу.

В отчаянии Порфирий. День прошел, другой прошел – ищет, а следа нет. Избегал всю Москву; дворники гоняют его из края в край своими догадками.

– Барышня? молоденькая? Так! У нее женщина? Ну так! переезжала, да не понравилась квартира, так она вчера съехала на Разгуляй…[315] как раз против бань.

Порфирий бежит на Разгуляй.

– Барышня? вчера? Переехала.

– Где же она тут живет?

– А вот ступайте за мной.

И угодливый дворник ведет Порфирия в мезонин, постучал в дверь.

– Кто там? – раздался голос.

Порфирий вздрогнул.

– Вас спрашивают, – крикнул дворник.

Дверь отворилась, вышла девушка, взглянула на Порфирия с улыбкой довольствия.

– Пожалуйте!

Порфирий, вообразив, что нашел Сашеньку, бросился в двери.

– Здесь Александра Васильевна? – спросил он, смутясь, у вышедшей из другой комнаты женщины.

– Александра Васильевна? Не знаю, жила, может быть, а теперь мы здесь живем… Пожалуйте, садитесь, прошу быть знакомым.

– Извините, – сказал Порфирий, – я тороплюсь…

И он выбежал из мезонина с тяжким вздохом обманутой надежды.

«Куда ж я пойду теперь?.. Где я ее найду?..» – думал Порфирий, повесив голову, в совершенном отчаянии, и шел бессознательно к бывшему своему дому.

Взглянув на новый дом, который стоял уже на месте двух стареньких, Порфирий вздрогнул, прислонился напротив его к забору и стоит как опьянелый.

– Не придет ли и Сашенька взглянуть на бывшее свое пепелище?

Но уже смеркалось, а ее нет.

– Ах, барин, барин, что с вами сделалось? – говорит ему Семен, качая головой.

– Ищи ее, Семен, – отвечает ему Порфирий и идет снова на поиск, справляется по спискам жителей в частях: в списках нет.

Походит-походит и снова придет к дому: не придет ли и Сашенька взглянуть, что сталось с ее домиком!

Однажды, прислонясь к забору, Порфирий закрыл лицо и стоял, как над могилой. Вдруг раздался подле него громкий голос:

– Порфирий! Порфирий!

Он оглянулся, Сашенька бросилась ему на шею.

– Ах, счастье! – вскричал Порфирий, обнимая ее. – Теперь ни шагу от меня!

– Ах, несчастье! – проговорила, рыдая, Сашенька.

– Что с тобой? что это значит?

– Я погибла! я замужем!

Порфирий помертвел.

– Я думала, что ты забыл, оставил меня и вышла с горя замуж.

Сашенька залилась горькими слезами.

Порфирий стоял безмолвно, смотрел в землю.

– Барышня, барышня, Александра Васильевна, матушка, пойдемте, беда будет! – сказала испуганная няня Сашеньки, приблизясь и узнав Порфирия.

– Порфирий! – повторяла Сашенька, приклонясь на грудь его.

– Сударыня, люди идут! – крикнула няня, схватив за руку Сашеньку.

– Порфирий! Порфирий! – проговорила Сашенька.

Няня увлекла ее. Порфирий замер.

X

Спустя несколько месяцев известный уже нам барин, нанимавший дом, составившийся из двух старых, сидел однажды, по обычаю, против окна, с трубкой и стаканом чаю.

В эту минуту он смотрел во внутренность себя, но глаза его были устремлены на улицу. Казалось, что он рассматривает архитектуру дома и забора, обонпол[316] улицы.

Барин был близорук, и потому все проходящие казались ему движущимися пятнами. Но вот несколько уже дней сряду обратило его внимание постоянное пятно против забору, которое двигалось на одном месте.

Это его побеспокоило. «Это уже не наружный предмет, это, должно быть, что-нибудь в глазу», – думал он.

Кстати приехал Федор Данилович.

– Федор Данилович, посмотрите-ко, не бельмо ли у меня в глазу?

– А что?

– Да вот, в комнате ничего, а как посмотрю на свет, против чего-нибудь белого, тотчас является огромное пятно, потом пройдет, потом опять явится.

– Глаз чист, никакого бельма нет.

– Не понимаю!.. Вот против забора опять пятно.

Федор Данилович взглянул на улицу.

– О! Понимаю!.. Так это-то у вас как бельмо в глазу! Славное бельмо.

– Что такое?

– Бесподобное! Дайте-ка лорнет… чудо!..

– Что такое?

– Прелесть!..

– Что такое? – вскричал барин, схватив лорнет из рук Федора Даниловича и также смотря на улицу. – Ах, скажите пожалуйста!.. молоденькая женщина!

– Не сводит глаз с окна! Браво!.. Поздравляю!.. Ну, сглазили, ушла!

– Право, я ничего не знаю, – сказал барин, – ушла!

– Верно, придет опять… Прощайте, желаю успеха.

– Куда?

– Мне надо ехать. А где же дом? – спросил вдруг Федор Данилович, приостановясь в зале.

– В закладе.

– Вот тебе раз!

– Будет: и вот тебе два, три, четыре и