Воспоминания товарища Обер-Прокурора Святейшего Синода князя Н.Д. Жевахова - Николай Давидович Жевахов

государственных, у нас есть и законы Божеские, а мы, с вами, знаем, что, по правилам Св. Апостолов, недействительным является даже вынужденное сложение епископского сана: тем более недействительным является эта узурпация священных прав Монарха шайкою преступников. Для меня Государь был и навсегда остается Государем и, конечно, ни Керенским, ни Родзянкам я присягать не стану», — сказал я.

«Я тоже так думаю», — ответил В.И. Яцкевич. Из дальнейших бесед, как с В.И. Яцкевичем, так и с другими лицами, выяснилась абсолютная невозможность, минуя Керенского, добраться до Царского Села. Пропуск к Государю был строжайше запрещен, и новая власть сделала все для того, чтобы отстранить от Государя преданных Его Величеству людей, а всякого рода попытки проникнуть в Царское Село вызывали новые репрессии по отношению к Государю и Царской Семье.

Этого одного факта было, конечно, достаточно, чтобы эти попытки прекратились… Одни только солдаты были хозяевами положения, и на этих-то солдат я возлагал все свои надежды, с нетерпением ожидая прихода из Думы моего собеседника…

Глава 94. Солдат и его племянник

Каждый час моего пребывания в квартире, на Литейном, убеждал меня, что мое личное положение ни в чем не изменилось и что я могу быть снова схвачен и уведен в ту же Думу, или куда-либо в другое место… Под окнами моей квартиры пьяные солдаты громили винные погреба Удельного ведомства, помещавшиеся в здании Уделов; по улицам двигались те же процессии, с красными флагами, что и раньше; не прекращалась перестрелка; и никаких признаков власти, способной укротить продолжавшую бесчинствовать озверевшую толпу, я не замечал… Где же эта власть и в чьих она руках? — спрашивал я себя и не находил ответа… Против кого же бунтует толпа теперь, если получила все, что хотела, если нет больше ни Царя, ни Царских министров?

«Какие-то два солдата спрашивают вас», — доложили мне.

Я вздрогнул… «Кто такие, что им нужно?» — спросил я.

«Говорят, из Думы»…

В кабинет вошел мой думский собеседник, с каким-то другим солдатом, совсем еще юным парнем, с огромнейшими руками.

«Племянник мой, — сказал солдат, — сестры моей сын; ничего себе парень; а зовут, значит, Лександром»…

«Брат, значит, моей матери, — пояснил парень, указывая на солдата, и улыбнулся во весь рот… Эти две фигуры явились так кстати, внесли в мою душу столько мира и тишины, что я несказанно обрадовался их приходу и усадил их на диван, как самых дорогих гостей…

«Ничего, мы постоим», — отказывались они, смущенно оглядываясь по сторонам.

«Нет, нет, садитесь, — сказал я, — не вы первые сидели на этом диване; а настоящие господа никогда не гнушались народа и не только сажали его рядом с собою, но еще и чаем угощали»…

«Что и говорить, — ответил солдат, — на руках у барина своего, дай ему Господь Царствие Небесное, я и вырос, можно сказать, почти что в комнатах».

«Ну а ты, Александр, где рос, что таким большим вырос?» — спросил я парня, любуясь его молодцеватым видом…

«Известное дело, в деревне», — ответил он, ухмыляясь и показывая свои зубы, белые как у негра…

«А в школе обучался?» — спросил я.

«А как же, церковную превзошел», — ответил он.

«А после школы что делал? Верно, так, без дела, в деревне болтался?..»

«Нет, зачем: я в экономию поступил, да там, значит, на месте был, пока в солдаты не забрали»…

«Что же ты делал в экономии, доволен ли был местом?..»

«Все делал: и в саду работал, и дрова колол, и воду возил… Только раз один, как заставили меня колодезь рыть, так я и бросил работу к чертям: нахальная была работа, ну ее к черту; я, значит, и погнушался ею»…

«Чего же ты погнушался? — спросил я, улыбаясь. — Работа, как работа»…

«Да девчата, значит, начали чипляться… Как залезешь в самую-то яму, так не та, так другая ушат воды и выльют на голову, и вылезешь из ямы весь в грязи, как черт… Да я на них без унимания; но сама работа нахальная была; и я доложился барину, барин и отставил».

И глядя на это дитя природы, этого бесхитростного, чистого парня, с безграничной добротой сердца, природными кротостью и смирением, я страдал при мысли о том, какое великое преступление совершали те, кто систематически, планомерно вооружал народ против помещиков… Как разительно отличались крестьяне, оставшиеся в селе, от тех, кто соприкасался с помещичьими усадьбами и проникался, хотя поверхностно, царившим в них духом!.. Какая клевета заключалась в том, что народ, якобы, развращался в этих усадьбах!.. Нет, эти усадьбы были продолжением сельской школы и они-то спасали народ от развращения и хулиганства. Гибель деревни началась с бегства крестьян в города и на фабрики за заработками, а это явление шло параллельно с разорением помещиков…

«Ну, говорите, зачем пришли? — сказал я солдатам. — Говорите начистоту все; здесь никого нет, никто не услышит… Александр, — обратился я к парню, — ну, вот, скажи мне, что ты думаешь, глядя на все, что происходит?.. Жалко тебе Царя?»

«Как не жалко! — ответил парень. — С эдакой высоты, да стягли ни за что, ни про что»…

«Вы же сами и стащили» — сказал я.

«Дозвольте слово сказать, — вмешался солдат, — не мы это сделали, и такого страшного греха, не приведи Матерь Божия, никогда бы на свою душу не взяли… А, хотя и точно в этом грехе повинны солдаты, что за господскими спинами стояли, но те солдаты не братья нам, а душегубы, от коих нам, первым, житья никакого не было… Разве то были солдаты, войско Царское, да еще гвардейское… То были новобранцы, черт знает что, а не солдаты; озорники деревенские, над которыми расправы никакой не чинилось, даром что жалобы поступали… Еще как была по деревням розга, тогда еще боялись; а как и розгу отменили, тогда и пошли сыны, да внуки, отцов и дедов по зубам бить, и некому стало жаловаться… Бросишься, бывало, к Земскому, а он и присудит либо к штрафу, либо к аресту… А им разве что, штрафы да аресты, коли они и в тюрьму сами набивались, потому, значит, что работать не хотели, а в тюрьме задаром и кормили и поили, а еще и заработок, по шести гривен в день, давали, что двор подметут, или что другое сделают… А сколько их было, озорников-то?.. И десятка по селам не набиралось, а про то все село в страхе держали, душегубы… А то так и еще хуже бывало: