Чм66 или миллион лет после затмения солнца - Бектас Ахметов

… Тереза застенчиво протиснулась на заднее сиденье, Кэт на правах боевой подруги критически осматривала Хаджи.

– Бяша, тебя с утра Шкрет спрашивал. – доложилась Орловски.

– Прикрыли меня?

– Сказали, что ты в ЦСУ.

– А он что?

– Развонялся. Говорит, что ты распустился.

– Это я распустился? – я покачал голово?. – Жопа-стул совсем офигел. з?а Куда едем? – спросила Кэт.

– На Медео.

К коньяку Хаджи заказал помидорный салат и котлеты по-киевски.

– Мне нравится, как вы живете, – глядя на Орловски, сказал Хаджи.

– А как мы живем?

– Делаете, что хотите.

– Ой, да ну что ты, Хаджи! – всплеснула руками Тереза. – Знаешь, как заколебал нас Шкрет.

– Кто это?

– Да есть у нас один… Счетовод, а корчит из себя… Особенно достал он Бяшу. Куда ушел, почему не отпросился?

– А у меня в Ленинабаде просто, – поделился Хаджи. – Надо мне на несколько дней слинять – оставляю очки на столе. Начинают искать, а мои люди говорят: "Да вот же его очки… Хаджи Бабаевич куда-то вышел…".

– Ха-ха.

– Наташенька, у тебя глаза…

– Перестань, – Орловски потупила глаза.

– И это при том, что у Наташеньки было трудное детство, – вмешался я.

– Бяша, прекрати!

– У Наташи было трудное детство? – Хаджи заморгал глазами. – Не верю.

– Тем не менее это так, – я выставил руку вперед. – Наташа, пожалуйста, помолчи, когда старшие говорят. – Я разлил по рюмкам коньяк. – После седьмого класса Наташенька поехала в пионерлагерь…

– Та-ак. – Хаджи сосредоточился.

– …И как-то раз она наблюдала как лагерные мальчишки боролись за право ухаживать за ней.

– Бяша, прекрати!

– Ты смотри! – Хаджи не отводил глаз от Орловски.

– Ты, наверное, заметил, девушка она пытливая…

– Да-а…

– Ну вот она и подползла поближе посмотреть как там за нее идет борьба. Как раз в этот момент один из борцов лягнул ногой. Чисто рефлекторно…

– Та-ак…

– И попал ногой в левую грудь Наташеньки.

– Ты смотри! – Хаджи испуганно перевел глаза на грудь Терезы

Орловски.

– Да-а… – я не обращал внимания на протесты Орловски. – Потом у нее долго болела левая грудь, затем правая стала обгонять соседку в росте.

– Что ты говоришь?!

– В результате…

– Что в результате?

– В результате Наташенька получила однобокое развитие.

– В чем это выразилось?

– В том, что днем и ночью Наташенька мечтает о сгущенке и сырокопченной колбаске.

– Бяша, тебе нельзя ни о чем рассказывать.

– У вас экспериментальная лаборатория. – восхитился Хаджи Бабаевич.

В ресторане кроме нас, четверых, никого. Девчонки были в открытых сарафанах, особенно мощно смотрелась Наташенька. Умеет подать себя

Тереза Орловски. Хаджи обещал быть элегантным как рояль -.он сдержал обещание. Хаджи глядел-глядел на подружек и не удержался от чистосердечного признания:

– Если бы я был вашим начальником, я бы вас обоих вые…ль!

Кэт расхохоталась, Тереза закатила глаза к потолку. .

Не прошло и трех дней, как Ситка вновь задурковал. Я вызвал спецбригаду скорой.

Ах, как годы летят…

Мы грустим, седину замечая…

Кэт, Тереза Орловски и я с утра играли в балду, когда в комнату зашел грустный Каспаков.

– Жаркен Каспакович, что случилось?

Каспаков махнул рукой, присел рядом.

– А-а… Был у Чокина… Старик грозится перевести в старшие научные сотрудники.

– Не расстраивайтесь.

– Бакин пристал еще.

Каиркен Момынжанович Бакин – начальник отдела кадров и спецработы. Человек неплохой, хоть и бывший майор-особист. Чокин поручил ему наблюдать за посещаемостью Каспакова, он и требует с

Жаркена бюллетень за недельный прогул.

Только день начался, но с утра уже достали Чокин, Бакин. Надо человеку поднять настроение.

– Жаркен Каспакович, плюньте на все. Пойдемте лучше с нами.

Каспаков усмехнулся:

– Куда?

Я посмотрел на Терезу Орловски. Она без слов поняла меня.

– Поехали ко мне.

– А муж?

– Он на работе.

– Ну что ж… – Каспаков поднял брови. – Поехали так поехали.

– Значит, так. – Я на ходу скорректировал план мероприятия. -

Наташа, ты поезжай домой, приготовь все, мы пока прогуляемся. Через час подьедем.

– Хорошо.

К нашему приходу Тереза Орловски успела вымыть полы и насадить курицу на вертел. Наташина кухня кишит тараканами. Тереза разожгла огонь в духовке и они как полезли наружу! Орловски беспощадно убивала их тапком, а они лезли и лезли. Наташеньке за насекомых перед посторонними неудобно. Напрасно. Тараканы – признак достатка в доме.

На столе у нее все как полагается: картофель фри, салаты, коробка конфет; хлеб, нарезанный тонюсенькми ломтиками, лежал в, застеленной салфетками, соломенной хлебнице.

Пили коньяк.

– Наташа, ты сейчас что там для Кула обсчитываешь? – спросил Жаркен.

– Он посадил меня за стандартные программы.

– Ха… Большое дело… – Каспаков усмехнулся. – Аленов вообразил себя великим математиком. Теория вероятностей, линейное программирование, коэффициент регрессии… Чепуха это… Вот я, например. Мне достаточно, что я умею решать дифференциальные уравнения. Зачем забивать голову математичесим ожиданием? Это ведь задачки для второклашек. Правильно, Наташа?

– Наверное.

– Не наверное, а точно.

Квартира Наташи в восьмом микрорайоне, в доме на четвертом этаже.

В комнате запах прели. "Знакомый запах, – вспомнил я, – так фанило в

60-м в доме соседей Абаевых". Абаевы бухарские евреи. Тереза русская, евреем у нее муж, и то лишь по матери. Бухарские – низшая каста, среди евреев они классифицируютя пОганками. ПОганки и ашкенази имеют различия, но благоухают одинаково. Каждая нация фанит на свой лад. Тереза Орловски уверяет: казахи источают аромат свежеостриженной овцы. В доказательство иногда обнюхивает мои волосы и говорит:

– Бяша, ты бараном воняешь.

– Не может быть! Я утром мыл голову.

– Мой не мой, это навсегда.

Сказать ей, что у нее в хате тоже национальный запахец? Не надо.

Час будет доказывать, что забыла что-то недосушить. Девушка критику не переносит, не признает.

На стене в спальне огромная фотография со свадьбы, где Тереза целуется с мужем Валерой. Тереза доносит, что Валера премного недоволен мной. Все из-за того, что Наташенька при гостях несколько раз назвала его моим именем.

– Я ему объясняю, что Бяша просто мой кумир, он не верит. – хохочет Орловски. – Утром я мылась, в ванную заходит Валерка.

Спрашивает, что я там внизу тру мочалкой. Я ему говорю: "Иначе нельзя, а то Бектас убьет меня.".

– Твой Валера мужик взрослый и понимает: чужую жену черт медом мажет,- сказал я.

– Это точно.

– Ты доболтаешься. – сказала Кэт.

– Наташа, а знаешь, там у Кэт седые волосики растут.

– Бяша, не ври!

– Спроси у Кэт.

– Правда, правда, – Кэт высунула изо рта сигарету. – Че тут такого?

– Ни фига себе! – притворно расстроилась Орловски и жалобно спросила. – Катя, ну почему у тебя там седина?

– Я объясню почему, – я ждал этот вопрос.

– Да ну тебя!

По глазам вижу, как ей хочется, чтобы я дал научное толкование начавшейся альбиносизации подруги. В глазах Терезы Орловски смешинки.

– Нет, ты послушай.

– Говори.

– Седина у нее там у проступила потому, что пися у Катьки много страдала.

Орловски захихикала, Кэт ткнула меня в бок.

– Гад такой.

Тик-тик- так, Сталинград…

В газетах сообщения о резне в Сабре и Шатиле, но кто кого конкретно резал, успел позабыть. Отряды Организации Освобождения

Палестины уходят из Бейрута, грузятся на корабли. Ясира Арафата вместе со штабом ООП согласился принять Тунис.

Израиль после июньской войны 1967-го де-факто присоединл к себе вторую половинку Иерусалима и перенес сюда Кнессет. Борьба за передел мира никогда не закончится. Настанет время, это поймут и дети.

В Иерусалиме, по свидетельству Руфы, жил и работал рядовым сутенером Иисус Христос.

Я сижу на скамейке в скверике у Никольской церкви. Скверик проходное место. Лето, студенты разъехались по домам, но все скамейки заняты молодежью. Крест символ христианства, на маковках соборной церкви кресты с двумя поперечинами. У лютеран не так, там просто крест без нижней, скошенной, поперечины. В лютеранской церкви в 70-м году я побывал в Таллине. Никаких икон, в зале скамейки, амвон, алтарь и прочие дела. Тишь да благодать.

Интересно побывать и в нашей, Никольской церкви. Но я боюсь богомольных бабусь. Попрут из храма басурмана.

"Колокольный звон на зорьке…". Никогда не слышал звона колоколов Никольской церкви. Ни на зорьке, ни среди дня..

Воскресенье. Отдал на проходной буфетчице передачу для Джона и пошел к Ситке.