Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

других, являвшиеся членами Совета десяти, сидели в черных мантиях по бокам от него. Всю стену за их спиной занимал гобелен с изображением льва святого Марка с нимбом, опиравшегося одной лапой на раскрытое Евангелие.

Перед помостом находилась еще одна кафедра, за которой стоял секретарь трибунала в патрицианском облачении.

Офицер удалился, оставив Кристофоли следить за арестованным.

Марк-Антуан спокойным и уверенным тоном попросил у инквизиторов разрешения сесть, поскольку он еще не вполне оправился от последствий ранения.

Ему подали стул, после чего секретарь открыл заседание трибунала, зачитав пространный обвинительный акт. Вкратце он сводился к обвинению в шпионаже, введении властей в заблуждение, передаче французскому правительству информации, наносящей ущерб Светлейшей республике, а также в том, что он выступал под вымышленным именем Мелвилла, якобы англичанина, являясь на самом деле французским подданным, членом Совета пятисот, тайным агентом Директории по имени Камилл Лебель.

Дочитав, секретарь сел на свое место, и Катарин Корнер учтиво обратился к арестованному:

— Вы слышали обвинительный акт и, несомненно, сознаете, какой приговор может быть вынесен за столь серьезные преступления. Вы имеете право указать причины, которые, по вашему мнению, могут смягчить приговор.

Марк-Антуан поднялся и прислонился к ограждению.

— Поскольку эти обвинения целиком — или почти целиком — основываются на вопросе о моем имени и национальности, а мои утверждения не будут иметь веса, я почтительно предлагаю вам выслушать посла Великобритании и моего друга сенатора графа Пиццамано, которые присутствуют здесь.

У сидевшего по правую руку от Корнера Анджело Марии Габриэля было вытянутое скорбное лицо; говоря в нос траурным тоном, он одобрил это предложение как вполне разумное. Третий инквизитор, Агостино Барбериго, старик со сморщенным лицом, трясущийся и наполовину парализованный, лишь пренебрежительно кивнул в знак согласия.

Первым вызвали Ричарда Уорзингтона. Он держался с важностью и уверенностью. Однажды он уже совершил ошибку в отношении мистера Мелвилла, и, когда тот пожаловался Уильяму Питту, посол получил неприятный выговор из Уайтхолла.[1218] После этого Мелвилл игнорировал посла — в наказание, как считал сэр Ричард, — и лишал его шанса реабилитироваться в глазах правительства. И вот теперь ему представилась наконец такая возможность, так что он был намерен не упустить ее.

Поэтому он произнес страстную речь в защиту Марк-Антуана — трудно было назвать его выступление как-то иначе. Внушительность его риторики чувствовалась даже на французском языке, на котором сэр Ричард предпочел говорить, но, несмотря на риторику, его показания были малоубедительны, так как основывались на письмах Уильяма Питта, из которых первое привез с собой виконт де Со, а последующие поступили с почтой.

Сэру Ричарду пришлось признаться, что он не был знаком с подсудимым до их встречи в Венеции, а потому не мог удостоверить его личность. Он начал было говорить, что тем не менее письма английского премьер-министра не оставляют сомнений на этот счет, но его остановил заунывный голос инквизитора Габриэля, звучавший особенно заунывно на французском с его обилием носовых согласных:

— Вы вряд ли вправе, сэр Ричард, исключать возможность, что арестованный мог незаконным путем завладеть письмом, которое он показал вам, а последующие письма месье Питта могли быть написаны в результате недоразумения, подстроенного подсудимым в своих корыстных целях.

— Я сказал бы, — ответил сэр Ричард с горячностью, — что это предположение совершенно невероятно и просто… фантастично.

— Благодарю вас, сэр Ричард… — меланхолично прогудел инквизитор.

Что касается Марк-Антуана, то он-то знал, что предположение инквизитора не такое уж фантастическое, — он именно это и проделал, присвоив документы Лебеля.

Мессер Корнер также поблагодарил британского посла, в то время как старый Барбериго ограничился сдержанным кивком.

Сэр Ричард, громко сопя, приподнял одну руку в знак приветствия Марк-Антуану и улыбнулся ему, надеясь, что это произведет впечатление на судей. Кристофоли проводил его до дверей, и тут же в помещение вошел граф Пиццамано.

С его появлением рассмотрение дела приняло более серьезный характер. Как члену сената, ему предложили сесть рядом с секретарем, откуда он мог видеть и инквизиторов, и арестованного.

Граф говорил ясно и довольно кратко. Он сказал, что познакомился с обвинительным актом и не сомневается в его ошибочности, доказательств чего имеется более чем достаточно.

Да, арестованный присвоил себе чужое имя и национальность, но сделал это как сторонник монархии, в ходе борьбы с якобинством — наихудшим из несчастий, когда-либо обрушивавшихся на Светлейшую республику. Чтобы убедиться в этом, достаточно выяснить настоящее имя арестованного и то, чем он занимался до приезда в Венецию. Но это не все. Уже находясь в Венеции, он оказал существенную помощь Светлейшей, причем с риском для собственной жизни.

Граф сообщил, что знаком с арестованным очень давно, еще с тех пор, как граф служил послом Венеции в Лондоне, и потому может подтвердить, что инквизиция имеет дело с Марк-Антуаном де Мельвилем, виконтом де Со. Рассказал он также и о том, какое участие принимал Марк-Антуан в событиях в Вандее.

— Но какими бы героическими ни были его действия там, — продолжил граф, — они не могут сравниться с тем, что он сделал, несмотря на смертельный риск, ради той цели, к которой стремится каждый венецианец, если ему дорога его родина.

Таким образом, граф был скорее адвокатом арестованного, нежели просто свидетелем, но инквизиторы из уважения к его сенаторскому статусу смотрели на это нарушение принятой процедуры сквозь пальцы. Помимо всего прочего, Пиццамано был и членом Совета десяти, так что имел полное право присутствовать на заседании трибунала.

Габриэль почесал тонким красным указательным пальцем свой длинный и такой же красный нос, заметно выделявшийся на фоне бледного лица.

— Арестованный столь многолик, — прохныкал он, — что человеческий разум просто теряется. То он предстает как французский эмигрант виконт де Со, то как агент британского правительства Марк Мелвилл, то как тайный агент Директории гражданин Камилл Лебель.

— Это было необходимо для того, чтобы выполнить задание, — объяснил Марк-Антуан.

— Трибуналу известно, какими методами действуют тайные агенты, — мягко отозвался Корнер. — Мы знаем, что для успешного выполнения задания им приходится порой делать вид, что они работают на вражескую сторону. Таким образом, нам понятно, что вам необходимо было выступать то под именем Мелвилла, то Лебеля. Вопрос в том, какое из этих имен соответствует действительности.

— На этот вопрос, ваша честь, вам уже ответил граф Пиццамано. Разве стал бы виконт де Со рисковать своей жизнью ради победы якобинства, от которого он так пострадал?

— По-моему, это исчерпывающий ответ, — вставил граф.

Довольно необычное лицо Корнера с тонкими чертами было задумчиво. Он молчал. Но старый Барбериго саркастически произнес дрожащим голосом:

— На первый взгляд ответ не вызывает сомнений. Но наше положение