Дом Морганов. Американская банковская династия и расцвет современных финансов - Рон Черноу

был начальником Рассела Леффинга-Уэлла. В начале 1933 г. он представлял собой массу противоречий. Поддержав Рузвельта на выборах, он быстро превратился в ярого критика Рузвельта. Он отклонил предложение президента стать министром финансов и атаковал активистов "Нового курса" с позиции Джефферсона; он был единственным сенатором-демократом, выступившим против девальвации золота. Гласс стал автором своего знаменитого законопроекта, не испытывая никакой личной неприязни к Уолл-стрит. Более того, он и Леффингвелл часто обменивались ностальгическими, сиропными записками о годах работы в Министерстве финансов. Хотя Леффингвелл назвал их дружбу одной из самых дорогих для себя, весной того года он не смог извлечь из нее выгоду: когда члены подкомитета, работавшие над законопроектом о банковской реформе, поклялись не обсуждать его с посторонними, Глассу пришлось подчиниться этому решению.

В процессе разработки закона Гласса-Стиголла многое зависело от судьбы. Хьюи Лонг и другие популисты в Конгрессе хотели включить в законопроект федеральное страхование вкладов, а также ограничения на межштатные филиалы. Оба этих элемента были неприемлемы для Рузвельта, который выступал за создание национальной банковской системы, которая вывела бы из бизнеса мелких городских банкиров-республиканцев, а не поддержала бы их. Как и Гувер, он опасался, что страхование вкладов потянет сильные банки вниз вместе со слабыми, и считал, что оно "ставит на первое место небрежное банковское дело и наказывает хорошее банковское дело".

Рузвельт заставлял прессу гадать, поддержит ли он законопроект Гласса-Стиголла. Слушания в Пекоре, безусловно, способствовали поддержке законопроекта общественностью. Но решающим фактором в его судьбе стал поток писем, направленных в Конгресс в поддержку страхования депозитов. Включение страхования депозитов было важно еще и потому, что никто не хотел страховать филиалы банков, связанные с ценными бумагами; если бы они получили федеральную страховку, то были бы вынуждены придерживаться консервативного кредитно-депозитного банкинга. Наконец, законопроект устанавливал предельные процентные ставки по сбережениям. Закон Гласса-Стиголла был подписан 16 июня 1933 г. президентом, который даже не предполагал, что общество особенно жаждет банковских реформ. Отныне банки должны были либо принимать вклады и выдавать кредиты, либо торговать ценными бумагами, но не тем и другим.

В последнюю минуту в законопроект было неожиданно включено положение, одобренное президентом Chase Уинтропом Олдричем, которое вынуждало частные банки выбирать между депозитным бизнесом и бизнесом ценных бумаг. Это был удар по Дому Моргана. Позже Картер Гласс рассказал Леффингвеллу, что Олдрич разработал это положение и что Рузвельт навязал его ему. Раскрытие Пекорой информации об уклонении партнеров Моргана от уплаты подоходного налога сделало невозможным исключение этого положения, настолько силен был гнев общественности. Дополнительным фактором давления стало решение Чейза распустить свое подразделение по ценным бумагам, беженцы из которого объединились с перебежчиками из Первого национального банка Бостона и образовали First Boston, первый современный американский инвестиционный банк.

Закон Гласса-Стиголла был направлен против Дома Моргана. Ведь именно этот банк наиболее эффектно соединил две формы банковского дела. По иронии судьбы, именно он доказал, что оба вида услуг могут успешно сочетаться; Kuhn, Loeb и Lehman Brothers занимались не столько депозитным бизнесом, а National City и Chase имели скандальные филиалы по ценным бумагам. Активную двойную угрозу представлял Дом Моргана, имевший миллионные корпоративные балансы и занимавшийся андеррайтингом.

В чем заключалась теория принятия закона Гласса-Стиголла? Прежде всего, он должен был вернуть американским финансам определенную трезвость. В 1920-е годы банкир превратился из человека трезвой рассудительности в мошенника, который подбивал людей играть в рискованные игры с акциями и облигациями. Как отмечал Пекора, мелкие инвесторы отождествляли коммерческие банки с надежностью, поэтому продавцы акций National City "приходили к ним, облеченные всем авторитетом и престижем магического имени "National City"." Утверждалось также, что объединение депозитных операций и операций с ценными бумагами создает потенциальный конфликт интересов. Банки могли брать плохие кредиты, оформлять их в виде облигаций и передавать инвесторам, как это делала National City с латиноамериканскими кредитами. Они даже могли одалживать инвесторам деньги на покупку облигаций. Последняя проблема брокерских филиалов банков заключалась в том, что они вынуждали Федеральную резервную систему стоять на стороне как вкладчиков, так и спекулянтов. Если бы филиал банка по ценным бумагам потерпел крах, ФРС пришлось бы спасать его, чтобы защитить материнский банк. Другими словами, государству пришлось бы защищать спекулянтов, чтобы спасти вкладчиков.

В конечном счете, закон Гласса-Стиголла был в равной степени как попыткой наказать банковский сектор, так и мерой по его реформированию. Это была попытка "главной улицы" нанести ответный удар по "Уолл-стрит", завершившая катастрофу 1929 года. У законопроекта были сторонники и среди мелких инвестиционных банков, стремившихся исключить из своей сферы деятельности крупные коммерческие банки. Многие историки экономики отмечают, что связь между крахом и последующими банкротствами банков весьма непрочна. Банкротства банков были сосредоточены в тысячах сельских банков по всей Америке, в то время как крупные банки с Уолл-стрит и филиалами, занимающимися ценными бумагами, пережили депрессию относительно благополучно. Однако закон Гласса-Стиголла и другие реформы Нового курса были направлены против Уолл-стрит и изолировали небольшие банки на перекрестках от конкуренции в крупных городах. Это имело политический, но не экономический смысл. Спекулятивная лихорадка 1920-х годов поразила все банки, занимающиеся ценными бумагами, независимо от того, являлись ли они дочерними структурами депозитных банков или нет. Эпоха джаза на Уолл-стрит могла бы быть не менее бурной, если бы уже существовала система Гласса-Стиголла.

У Палаты Морганов были весомые аргументы против законопроекта, но их никто не слушал. После слушаний в Пекоре даже хорошо аргументированные доводы финансовой элиты стали похожи на корыстную болтовню. Ламонт обратил внимание на то, что вопиющие скандалы 1920-х годов были связаны с розничными инвестиционными филиалами. Почему же тогда оптовые банки, такие как J.P. Morgan, не могут распространять ценные бумаги не среди частных лиц, а среди дилеров и крупных организаций? Партнеры Моргана также утверждали, что требования к раскрытию информации в новом Законе о ценных бумагах 1933 г. заставят банки указывать любые непогашенные кредиты странам или компаниям, чьи облигации они выпускают, - гарантии для инвесторов в облигации, отсутствовавшие в 1920-е годы.

Ламонт утверждал, что в хрупкости американской банковской системы виноват не столько ее размер, сколько раздробленность. В стране насчитывалось более двадцати тысяч банковских учреждений, что обусловило своеобразную финансовую историю с паниками, крахами и бегством. В Англии, Франции и Канаде, напротив, было небольшое количество крупных национальных банков, и они прошли через депрессию в гораздо лучшем состоянии. Так почему бы не создать более крупные банки с лучшей капитализацией? Чтобы освободить банки от зависимости от одной отрасли - будь то техасская нефтяная промышленность или сельское хозяйство Канзаса, - Ламонт