Антикварная книга от А до Я, или пособие для коллекционеров и антикваров, а также для всех любителей старинных книг - Петр Александрович Дружинин

его неразошедшихся сочинений». Примечательно, что этими сведениями Бартенев был обязан именно внуку издателя – Д. Ю. Струйскому. Поэтому нет ничего удивительного в том, что издания Струйского столь редки: сам автор практически не распространял своих книг, делая исключения лишь для подношений, когда же он вскоре после кончины Екатерины II и сам умер от удара, его издания почти полвека лежали нетронутыми, а затем пошли на оклейку стен. И в 1903 году Е. А. Бобров не преувеличивал, когда в своей статье в «Русской старине» написал, что книги Струйского «по своей чрезвычайной редкости и изяществу ценятся нынешними библиофилами чуть не на вес золота».

Первенствующее положение среди всех изданий Струйского занимает «Эпистола Екатерине II», причем не только в силу исключительных полиграфических достоинств, но даже своим форматом grand in-folio; именно ей суждено было представить собою Opus magnum Н. Е. Струйского как издателя екатерининской эпохи. Печаталась «Эпистола Екатерине II» на клееной александрийской бумаге европейского производства, в два прогона. Сначала печатался текст, а затем «фигуры», то есть гравюры: это, во-первых, декоративные рамки, обрамляющие каждую наборную полосу, а также две иллюстрации в тексте – «вензелевое имя императрицы под короною, окруженною сиянием», а гравюра на последней странице «представляет лиру, перевитую цветами, и трубу, наискось пересекающую ее». Все гравированные украшения исполнены дуэтом замечательных немецких мастеров, работавших в Петербурге: Х. Г. Шенбергом по эскизам И. К. Набгольца. (Как записал в 1800‐х годах Ф. В. Каржавин в своем альбоме, в котором собраны произведения Набгольца, напротив гравюры с изображением двух друзей на фоне пейзажа, «Набгольц и Шенберг идут из Регенсбурга в Россию, там жить и умереть».)

Кроме того, в числе тиража «Эпистолы» отмечены и особые экземпляры: в них, по мысли Струйского, тот стих, который описывал щедроты Екатерины дворянству – «За МИЛОСТЬ к нам ТВОЮ, за ВОЛЬНОСТЬ | И СВОБОДУ», – отпечатан золотом. Экземпляр «Эпистолы Екатерине II» с такими золотыми стихами был поднесен и императрице (судьба и местонахождение его неизвестны). Именно за это подношение Струйскому от государыни был послан в подарок драгоценный перстень, а затем, уже в начале 1791 года, сочинитель при помощи светлейшего князя Г. А. Потемкина был лично представлен императрице, которая изволила с ним беседовать. В ответ на императорский подарок Струйским было написано стихотворение «Перстень», которое стало в 1792 году первым произведением Рузаевской типографии (ни одного уцелевшего экземпляра не зафиксировано). Эпистола же, первый тираж которой был раздарен Струйским, в 1790 году дважды допечатывалась, ровно в том же формате и исполнении. В конце второго тиража читаем: «Издание второе печатано в Санктпетербурге, в типографии у И. К. Шнора производил Юрий Струйской 1790 года. А первым тиснением издавал в прошедшем декабре месяце Е. Озеров». То есть хотя сам автор находился в Рузаевке, за печатанием его сочинений неотлучно наблюдали его близкие, причем их участие было настолько серьезным, что возможно было написать, что они «производили» печатание в типографии Шнора. Второе издание печаталось под смотрением Юрия Струйского – старшего сына издателя; что же касается Е. Озерова, то здесь имеется в виду Евграф Озеров, живший в Рузаевке, однако мы доподлинно не знаем, был ли он родственником супруги автора (урожденной Озеровой) или же однофамильцем; однако именно Озеров делал эскиз для гравюры одной из книг, которая печаталась позднее в Рузаевской типографии. Из трех изданий «Эпистолы» третье оказывается наиболее исправным: первое издание носило корректурный характер, потому как в него вкрались досадные опечатки, вроде: стих 205 – «Росиский» вместо «Российский», стих 311 – «держа вой» вместо «державой» и так далее. Второе издание было с внесением исправлений, но тираж был не на александрийской бумаге, а на сероватой вержированной, притом без гравированных рамок на полосах. И лишь третье издание было эталонным.

Не только императрица оценила типографские достоинства «Эпистолы». Это издание почиталось шедевром русского книгопечатания уже в Александровскую эпоху. Нужно сказать, что когда Василий Сопиков в 1815 году упоминал «Эпистолу» в своем «Опыте российской библиографии», первый русский библиограф снабдил книгу следующей характеристикой: «Издание великолепное, на Александрийской бумаге, с украшениями на полях». Из многих тысяч и тысяч книг, отпечатанных в России до 1813 года, эпитетом «великолепный» Сопиков наградил лишь три фолианта всего корпуса русской книги: «Описание растений Российского государства» П. С. Палласа (1786), «Эпистолу» Струйского (1789) и «Начальное управление Олега» самой Екатерины II (1791).

Трудно что-либо говорить об изданиях Струйского на антикварном рынке за отсутствием предмета беседы: книги эти (в особенности «Эпистола») не один век разыскивались государственными книгохранилищами. После того как коллекция антиквара П. В. Губара, включавшая замечательную подборку изданий Струйского, была передана его вдовой в Государственный музей А. С. Пушкина в Москве, в частных руках их не осталось, так что появление любого издания воспринимается как нечто сверхъестественное.

Терминологические дебри

Терминология антикварной книги требует некоторого навыка, не слишком сложного, но необходимого, дабы продираться сквозь терминологические дебри. И стоит помнить, что понимание и правильное употребление терминов, равно как и осведомленность в их верности или уместности, есть недвусмысленное свидетельство квалификации и букиниста-антиквара, и сотрудника отдела редкой книги. Этот вопрос тем более заслуживает внимания, поскольку продолжают бытовать дремучие выражения типа «корка обложки» или даже делаются попытки ввести такие, с позволения сказать, термины, как «нахзац» или «подвертка», ну и так далее. Начнем с книжного блока.

Книга или брошюра?

Толщина книги может стать причиной отнесения ее как к книгам, так и к брошюрам. Последний термин – от французского livre broché, и если вспомнить глагол брошюровать, то есть собирать книгу из тетрадей, то очевидно, что такая тетрадка в отдельности – и есть брошюра, хотя в европейской практике это более означает тип переплета (обложку), а не толщину. Попытки же очертить число страниц брошюры проводились во многих справочниках. Начальная цифра ограничивалась четырьмя – что в общем-то смешно, потому что это листовка или буклет, а уж точно не брошюра в нынешнем понимании. Максимальное число страниц определялось как 48, а в словаре Д. Н. Ушакова даже сказано: «Брошюра – небольшая печатная книжка, не больше четырех-пяти печатных листов, преимущественно не переплетенная». Если, исходя из такого утверждения, прикинуть максимальное число полос в одном печатном листе (в среднем 16 при формате в восьмую долю или 32 при формате в шестнадцатую), то брошюра уже теряет свое изящество и ничем не отличается от обычной не слишком толстой книги. Но все-таки основной характеристикой брошюры является то, что она именно сброшюрована, а не переплетена. И хотя по такому формальному признаку можно все «мягкообложечное» относить