Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

вам ни показалась моя исповедь. Мне страшно даже не то, что вы узнаете правду, а то, что вы будете думать, будто я могла полюбить такого человека, как Вендрамин. Выслушайте меня, дорогой мой, и проявите сочувствие. Я начну с самого начала.

— Нет, ни с начала, ни с середины! — воскликнул он. — Гондола не исповедальня, и момент совсем неподходящий. К тому же я не могу допустить, чтобы вы поддались внезапно нахлынувшему чувству. — Ему пришло в голову, что этот аргумент заставит ее замолчать. — Завтра вы можете пожалеть об этом.

— Не пожалею ни завтра, ни когда-либо впоследствии.

— Давайте отложим это — ради меня. Давайте подождем, пока вы не рассудите здраво. Если завтра вы не раскаетесь в своем порыве, то у вас будет возможность обо всем рассказать, раз это так необходимо.

— Но почему ради вас?

На этот вопрос не так-то легко было ответить, но, на секунду задумавшись, он вышел из положения:

— Я боюсь, что вы возненавидите меня за то, что открылись мне.

— Не бойтесь, я хочу, чтобы вы знали правду. Может быть, это вы возненавидите меня, когда узнаете ее. Но я буду по крайней мере честна перед вами. Этого я хочу больше всего, Марк, — быть честной перед вами.

Марк-Антуан не сомневался в ее искренности, как не сомневался и в том, что знает, о чем она хочет ему рассказать. Он сочувствовал ей, сознавая, что сам является по отношению к ней предателем. Он вел себя с ней по-дружески, только пока это соответствовало его целям. А она в ответ на его дружеское отношение чувствовала необходимость быть честной с ним вплоть до полного саморазоблачения. Он уже вторично, как и в том случае, когда для собственного спасения был вынужден отдать Людовика XVIII на съедение диким зверям, убедился, что тайному агенту иногда приходится слишком близко подходить к границе между честью и бесчестьем.

— Дорогая моя, — сказал он, — вы не обязаны признаваться мне в грехах. Обдумайте все хладнокровно.

— Зачем вы мешаете мне? — жалобно спросила она.

— А может быть, помогаю. Завтра это будет яснее.

Она подчинилась ему, и уже это показывало, как много значит для нее его желание.

Лаллеман сердечно приветствовал их в своем кабинете. Мадам Лаллеман будет очень рада видеть его, сказал он Марк-Антуану. Она корила мужа за то, что за все время пребывания мистера Мелвилла в Венеции он ни разу не пригласил его на обед. Это заставляло ее подозревать, что ее считают плохой хозяйкой.

Тут явилась и мадам Лаллеман в сопровождении Вийетара и, высказавшись в том же духе, увела с собой виконтессу, оставив мужчин втроем.

Марк-Антуан сразу же задал вопрос о том, что интересовало его больше всего:

— Лаллеман, вы не сказали мне, как продвигаются дела с Вендрамином.

— Ах, с Вендрамином… — Посол, внутренне напрягшись, принял беспечный вид. — С этим покончено. Под дулом пистолета он сделал все, что нам требовалось, и так проворно, что схемы каналов уже у Вийетара.

Марк-Антуан гневно посмотрел сначала на одного, потом на другого:

— Почему же вы меня не поставили в известность?

Лаллеман обратился к посланнику Бонапарта:

— Это ваше дело, Вийетар. Объясните ему.

Вийетар, презрительно усмехнувшись по поводу малодушия Лаллемана, деловито и четко изложил всю историю.

— И вы отдали ему эти чеки! — бросил Марк-Антуан раздраженно. Он несколько месяцев терпеливо выжидал момента, когда с этим типом можно будет разделаться, как он того заслуживает, а теперь тот не только ускользнул от правосудия, но и получил на руки единственное уличающее его свидетельство. Эта мысль привела его в ярость. — Вы игнорируете меня в таком вопросе, как будто я здесь ни при чем. Я поражаюсь вашей беспардонности.

Ответил ему Вийетар. Он, понятно, считал, что полномочный представитель злится потому, что боится за собственную шкуру. Он понимал Марк-Антуана, но не собирался идти у него на поводу.

— А вы-то что могли бы сделать, черт побери? Разве была какая-то альтернатива? Парень был согласен работать только на определенных условиях. Вы не пошли бы на это?

Лаллеман пришел ему на выручку, попытавшись разрядить обстановку.

— Матерь Божья! — воскликнул он, сделав вид, что это только что пришло ему в голову. — Совсем забыл, что вы же держали этого бандита на крючке, угрожая разоблачить его с помощью этих чеков. Простите, Христа ради!

— Дело не в этом, — ответил Марк-Антуан, и это было правдой, хотя ни один из собеседников не поверил ему. — Я возмущен тем, что вы сделали столь важный шаг, даже не поставив меня в известность.

— Ну, за это меня надо винить, — сказал Вийетар с оскорбительным равнодушием.

— Вот как? Тогда разрешите вас предупредить, что в следующий раз, когда вы провинитесь подобным образом, последствия могут быть самыми серьезными. Ладно, не будем об этом, но раз уж мы с вами должны действовать согласованно, гражданин Вийетар, то не забывайте, что я полномочный представитель Директории и нельзя предпринимать меры государственного значения у меня за спиной.

Худые землистые щеки Вийетара слегка покраснели, но Марк-Антуан не дал ему времени выразить возмущение. Он был намерен извлечь максимум возможного из ситуации, в которой уже так много потерял, и решительно продолжил:

— Давайте перейдем к другому, более важному делу, в котором мне может понадобиться ваша поддержка, и я рассчитываю, что вы окажете ее мне с готовностью и безоговорочно. — Он достал из кармана письмо Барраса. — Прочтите это письмо, оно говорит само за себя. Я оставлю его вам, Лаллеман, чтобы вы подшили его вместе с остальной моей корреспонденцией.

Лаллеман взял письмо, а Вийетар, несколько присмиревший из-за резкости Марк-Антуана и движимый любопытством, встал за спиной посла, чтобы читать одновременно с ним.

Сам характер письма должен был послужить авторитетным и своевременным напоминанием зарвавшемуся приближенному Бонапарта, что Лебель более значительное лицо, нежели он. На Вийетара произвела впечатление фраза Барраса, в которой он уполномочивал своего представителя «предпринимать все меры, какие сочтет нужными», для осуществления плана Директории. Он даже принес, насколько это позволял его заносчивый характер, свои извинения Марк-Антуану, но тот лишь небрежно отмахнулся.

Однако чувство вины перед полномочным представителем, которое испытывали Лаллеман и Вийетар, витало над обеденным столом, а сам Марк-Антуан, удрученный тем, что потерял всякую власть над Вендрамином, тоже никак не способствовал оживлению атмосферы. Так что шпиону Казотто, также участвовавшему в трапезе, пришлось развлекать восхитительную виконтессу де Со, чье присутствие он собирался упомянуть в завтрашнем донесении инквизиторам.

По окончании обеда Марк-Антуан сразу же объявил о своем намерении удалиться под вполне понятным и послу, и Вийетару предлогом, что ему надо писать письма. Виконтесса