Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

Выйдя из воды, она позволила Саре закутать себя в тонкую белую простыню, специально нагретую у огня, и энергично растереть. Но когда цыганка принесла ей ларец с редкими благовониями, которыми она обычно умащивала ее, Катрин ее остановила:

– Нет, только не сегодня. У меня болит голова.

Сара не стала настаивать, а взгляд ее на мгновение задержался на молодой женщине, сбросившей простыню.

– Одень меня, – просто сказала она.

Пока Сара ходила за ее платьем, Катрин стояла перед зеркалом, но даже не взглянула на свое тело. Вот уже какое-то время вид своего красивого тела не приносил ей той радости, которую она испытывала раньше. Желание, которое оно всегда вызывало у Филиппа, говорило ей, что она была хороша как никогда. Материнство сделало ее тело более зрелым, уничтожив остатки детской угловатости. Талия ее, которую Филипп мог обхватить ладонями, оставалась столь же тонкой, но бедра расширились, а грудь налилась, продолжая необыкновенно чистую линию плеч. Золотистая кожа была шелковистой, вся она была гибкой и упругой, и Катрин знала свою власть над самым могущественным человеком Запада. В ее объятиях Филипп оставался все тем же бешеным любовником, как в первые дни… но все это стало вдруг для Катрин безразличным.

Не говоря ни слова, Сара накинула ей через голову платье, так что атлас скользнул по ее обнаженному телу и окутал его широкими складками. Холод шелка вызвал у Катрин дрожь. Она так побледнела, что Сара вдруг прошептала:

– Хочешь, я пошлю во дворец и сообщу, что ты больна?

– Бесполезно. Надо, чтобы сегодня вечером я увиделась с ним. Да уж и поздно. Вот он!

И действительно, за дверью послышались шаги, потом мужской голос обратился к служанкам, находившимся в комнате. Дверь в ванную комнату открылась, и Филипп с порога прокричал:

– Исчезните, Сара!.. Я хочу обнять ее! Три дня без тебя… Три дня я выслушивал жалобы эшевенов Брюсселя. Целая вечность!

Сара, сделав короткий реверанс, вышла, а герцог подошел к Катрин, обнял ее и начал целовать.

– Сердце мое… жизнь моя… моя королева… моя фея с золотыми волосами… любовь моя, – шептал он как молитву, а губы его покрывали поцелуями ее глаза, губы, грудь, широко открытую большим декольте ее платья. – Каждый раз, как я вижу тебя, ты кажешься мне все прекрасней… такой прекрасной, что сердце мое порой сжимается от боли.

Почти задыхаясь, Катрин билась в его руках, ласкавших ее. Он казался веселым и влюбленным больше, чем всегда. Он пытался снять ее платье, но она слегка оттолкнула его.

– Нет, Филипп, не сейчас.

– О, почему же? Я так спешил к тебе, любовь моя, что ты должна простить мне мое нетерпение. Ты ведь знаешь, какое пламя ты разжигаешь в моей крови, и не должна сердиться… Катрин… моя ласковая Катрин, ты впервые отталкиваешь меня. Ты больна? Мне кажется, ты очень бледна…

Он отодвинул ее от себя, чтобы лучше рассмотреть, потом взволнованно снова прижал ее к своей груди, сжав ладонями ее тонкое лицо и заглядывая в него. Две слезинки внезапно покатились по щекам Катрин. Она закрыла глаза.

– Ты плачешь? – в испуге вскричал Филипп. – Но что случилось? Любимая, сердце мое… я никогда не видел тебя плачущей.

Он был так встревожен, что сам чуть не плакал. Его тонкие губы дрожали возле ее виска.

– Мне надо уехать, – прошептала она. – Эрменгарда вызывает меня… Заболел ребенок…

– Серьезно?

– Я не знаю, но… наверно! Эрменгарда не звала бы меня из-за простого недомогания. Я вдруг испугалась, Филипп… Время нашего счастья прошло.

Он ласково баюкал ее на руках, потом понес к кровати и усадил, а сам опустился на колени у ее ног на полу, покрытом толстым персидским ковром.

– Не говори глупостей, – сказал он, беря обе руки молодой женщины в свои. – Ребенок болен, но он не умирает. Ты же знаешь, что Эрменгарда ухаживает за ним, как за своим. Я понимаю твое беспокойство, но мне жаль тебя отпускать. Когда ты едешь?

– На рассвете…

– Хорошо, договорились. Эскорт будет у твоего дома еще раньше. Да-да, я настаиваю… Путь длинный, а дороги становятся все более опасными. Иначе я буду волноваться. Но… Прошу тебя, не расставайся со мной надолго. Я буду считать дни…

Катрин отвернулась, попробовала освободить свои руки, но Филипп их крепко держал.

– Может быть, я пробуду в Бургундии дольше, чем ты думаешь. Может быть, я больше не вернусь во Фландрию, – проговорила она медленно.

– Как? Но почему?

Она нагнулась и обхватила ладонями его худое лицо с тонкими благородными чертами.

– Филипп, – проговорила она тихо, – пришло время быть откровенными. Тебе надо жениться… и ты сделаешь это. Ну же!.. Успокойся! Я знаю, что ты посылаешь ван Эйка в Португалию, но не он мне сказал об этом. Я не сержусь на тебя, ты должен дать наследника своим подданным. А я… предпочту уйти. Я не хочу после всего, что было, жить тайной жизнью, я не хочу тайной любви. Мы любили друг друга открыто, я не выдержу тайных встреч…

Филипп резко схватил молодую женщину за плечи и выпрямился, поставив колено на кровать.

– Замолчи! Я никогда не обреку тебя на это! Я люблю тебя как никогда, и, если я должен жениться, это не значит, что ты будешь терпеть унижения. Я – герцог Бургундии, и я сумею сохранить твое положение при мне.

– Это невозможно! По крайней мере, здесь! Я могу жить в Бургундии… Ты не сможешь часто приезжать ко мне, но будешь навещать меня время от времени.

Вошедшая Сара, объявившая, что ужин подан, прервала их разговор. Филипп подал руку Катрин и повел ее к столу. Ужин был подан в парадной комнате у горящего камина. Их обслуживали трое слуг. Катрин и Филипп обменивались при слугах лишь незначительными словами. Герцог выглядел озабоченным. Глубокая складка пролегла меж его серых глаз, и Катрин читала в них страшную муку. Он не притронулся к кушаньям. Когда слуга нагнулся, чтобы разрезать пирог с козлятиной, Филипп внезапно выпрямился и так сильно толкнул стол, что он со страшным грохотом перевернулся. Катрин в испуге закричала. Жестом он указал слугам на дверь.

– Уходите все! – прорычал он.

Они в страхе повиновались, оставив на полу блюда и тарелки с кушаньями. Серые глаза герцога почернели, и гримаса гнева исказила его лицо.

– Филипп! – закричала Катрин.

– Не бойся, я не причиню тебе зла…

Он подошел к ней и поднял ее легко, как перышко. Потом бросился бегом в спальню. Катрин видела, что слезы залили его лицо… Он положил ее на кровать, но не отпускал. Скорее наоборот, он все сильнее прижимал ее к себе.

– Послушай… – шептал он, задыхаясь. – И не забывай, что я тебе сейчас скажу: я люблю тебя больше всего на свете, больше жизни, больше спасения своей души… и больше моих владений. Если ты потребуешь, я откажусь от всего завтра же, лишь бы ты оставалась со мной. Что значит для меня наследник? Я прикажу ван Эйку не уезжать… я не женюсь. Я не хочу тебя терять, слышишь меня?.. Я никогда не соглашусь потерять тебя! Если ты хочешь, я отпущу тебя завтра, но поклянись мне, что ты вернешься…