Любовь, только любовь - Жюльетта Бенцони

– Как вы можете говорить о дружбе, когда я без конца кричу вам о своей любви?..

– Вот поэтому я и не выйду за вас замуж. Я сделаю вас несчастным, ибо вы любите меня. Это было бы нечестно с моей стороны – предложить вам лишь руку. Этого недостаточно!

Горестное выражение появилось на лице молодого человека. Даже его великолепный плюмаж вдруг поблек.

– Я люблю вас, и мне этого достаточно, – проговорил он хрипло. – Конечно, я не претендую на то, чтобы заменить герцога Филиппа. Вы любите его и…

Катрин резко оборвала его:

– Вы прекрасно знаете, что это неправда! Ведь вы мой друг. Я действительно не могла определить то чувство, которое я испытываю к нему. Боюсь, что это… нечто приземленное! Я не могу больше любить, Жан, даже если бы очень хотела… и вы об этом хорошо знаете!

Наступило молчание. Приближалась ночь, и темнота постепенно заливала комнату, где они находились. Освещенным оставался лишь тот угол у камина, где стояла Катрин. Сен-Реми отступил в тень. Ему показалось, что между ним и этой прекрасной женщиной прошел какой-то призрак. Молодой человек не забыл поединок у стен Арраса и рыцаря, который так безумно взволновал эту необыкновенную молодую женщину. И он прошептал через силу:

– Я понимаю! Это тот, другой? После стольких лет вы никак не можете забыть Мон…

– Молчите! – сухо оборвала его Катрин. – Я не хочу слышать это имя! – Она вдруг задрожала, и Сен-Реми увидел в ее фиалковых глазах такое отчаяние, что он испугался. Но гнев Катрин уже прошел. – Простите меня! – глухо прошептала она. – Я расстроена… Оставьте меня сейчас, друг мой! Вы говорите мне о любви, а я отвечаю вам глупостями. Придите ко мне… вскоре.

Она протянула ему свою ледяную руку, к которой он приложился губами. Он казался таким расстроенным, таким потерянным, что Катрин мило улыбнулась ему, чтобы успокоить, сама взволнованная теми чувствами, какие питал к ней этот беззаботный мальчик.

– Приходите в другой раз, – сказала она, – когда я буду не так нервничать. И вы сможете мне снова сказать, как любите меня.

– И снова просить вашей руки?

– Почему бы и нет?.. Если не боитесь отказа. Доброй ночи, мой друг.

Когда он вышел, Катрин облегченно вздохнула. Наконец она была одна. Ей была приятна темнота, которая ее окружала. Она подошла к овальному окну и открыла одну из створок, украшенных выбранным ею гербом – синяя химера на серебристом поле, увенчанная графской короной. Свежий ветер ворвался в комнату и развеял ее распущенные волосы. Внизу была черная вода канала, в которой отражались как в зеркале огни соседних домов. Поднимался ветер, кружа падающие листья. На башне послышался голос стража, заглушая слабый звук лютни, доносившийся из дома напротив. Время было столь мирным, что Катрин хотелось побыть у окна и слушать шумы города, приглушенные сгустившейся темнотой. Но время шло, а Филипп собирался прийти к ней ужинать. Она с сожалением закрыла окно как раз в тот момент, когда дверь открылась и в комнату вошла Сара, неся тяжелый бронзовый канделябр с двенадцатью свечами, освещавшими ее бесстрастное лицо. В походке цыганки было что-то торжественное. Она хмурила брови под высоким головным убором из накрахмаленных кружев. Сара поставила канделябр на сундук из черного дерева с инкрустацией и, взяв одну из свечей, обошла комнату, зажигая другие светильники.

В ее движениях было что-то неестественное, что сразу заметила Катрин.

– Что случилось? – спросила она. – Почему ты такая?

Сара повернулась к ней, и Катрин увидела ее вытянувшееся лицо.

– Из Шатовиллена прибыл гонец, – сказала она бесцветным голосом. – Заболел ребенок. Графиня Эрменгарда просит тебя приехать…

Она больше ничего не сказала. Просто осталась стоять, глядя на Катрин… Молодая женщина побледнела. Ей никогда не приходило в голову, что с маленьким Филиппом может что-нибудь случиться. Все письма Эрменгарды были полны благодарности Богу за его отличное здоровье, красоту и ум. Но Катрин слишком хорошо знала свою подругу, чтобы понять, что если она зовет ее, значит, ребенок действительно тяжело болен. Что-то сжало горло Катрин. Она вдруг поняла, как далеко он от нее, сколь многое ее от него отделяет, и угрызения совести зашевелились в ее сердце. Она не упрекала себя, что оставила сына. Он был с Эрменгардой, которая его обожала, она просто уступила просьбам своей подруги. Она упрекала себя за то, что недостаточно его любила. Он был рожден ею, а она могла месяцами жить вдали от него. Она встретилась взглядом с Сарой.

– Мы поедем на рассвете, – сказала она, – как только откроют ворота. В доме останется Тьерселен. Прикажи приготовить вещи…

– Перрина уже занимается этим.

– Нам нужны будут хорошие лошади и трое вооруженных слуг. Этого будет достаточно. В дороге мы будем останавливаться как можно реже. Вещей возьми немного. Если мне что-то потребуется, я пошлю за ними…

Голос Катрин был спокоен и ровен, ее указания точны. Напрасно Сара искала на ее лице следы волнения. Жизнь при дворе научила молодую женщину скрывать свои чувства, как бы ни были сильны бури, бушевавшие у нее в душе.

– А что… на сегодня? – спросила еще Сара.

– Придет герцог. Я скажу ему, что уезжаю. Накрой на стол и помоги мне одеться.

В комнате Катрин, напоминавшей ларец из светло-розового генуэзского бархата с массивными серебряными украшениями, уже находились Перрина и две другие служанки, укладывавшие сундуки. На большой кровати лежало, ожидая свою хозяйку, платье из белого атласа, расшитое мелким жемчугом. Филипп любил видеть Катрин в белом, и в те моменты, когда он бывал у нее, он не хотел, чтобы на ней были тяжелые придворные туалеты… Когда она принимала его, то надевала простые платья и распускала по плечам волосы.

Оставив женщин заниматься своим делом, она прошла в туалетную комнату, где уже была приготовлена ванна, и, быстро раздевшись, погрузилась в воду. Догадываясь, что ей надо будет успокоить нервы, Сара бросила в воду горсть лепестков вербены. Катрин на мгновение забылась в теплой воде, стараясь не думать о больном ребенке. Она чувствовала усталость, но голова оставалась ясной. Не странно ли, что в тот день, когда она узнала о разлуке с Филиппом, ей надо уезжать? Как будто судьба подавала ей знак. Пора было расставаться. Она останется на некоторое время в Шатовиллене, чтобы затем решить, куда направиться…

Выйдя из воды, она позволила Саре закутать себя в тонкую белую простыню, специально нагретую у огня, и энергично растереть. Но когда цыганка принесла ей ларец с редкими благовониями, которыми она обычно умащивала ее, Катрин ее остановила:

– Нет, только не сегодня. У меня болит голова.