Весь Рафаэль Сабатини в одном томе - Рафаэль Сабатини

этом, когда в начале ноября армия Альвинци выступила в поход. И вскоре после этого до Венеции долетели слухи об успехах австрийских войск. Они разбили Массену[1206] на Бренте; Ожеро, потерпев тяжкое поражение под Бассано, отступал к Вероне.

Вдохновленные этими событиями, Пиццамано и его верные единомышленники возобновили свои атаки на дожа. Решающий момент настал. Пока Франция не оправилась от поражений, Венеция должна нанести Бонапарту удар, который положит конец угрозе вторжения. Они продолжали оказывать давление на Манина и в конце месяца, когда положение французов стало настолько отчаянным, что все сенаторы, поддерживавшие дожа, и даже сомневающиеся увидели в этом оправдание его политики. Воздерживаясь от военных действий, они сберегли живую силу и материальные средства, а могущество Светлейшей республики не пострадало.

Смутьянов вроде Пезаро и Пиццамано обвиняли в опрометчивости. Если бы их советам последовали, это разорило бы Венецию и льву святого Марка пришлось бы зализывать раны.

Трудно было что-нибудь возразить им. Обвиняемым, для которых главным было благополучие их родины, оставалось только молиться о том, чтобы осуждавшие их оказались правы. В данный момент казалось, что для этого есть все основания.

О тяжелом положении Бонапарта свидетельствовало его отчаянное послание Директории от 13 ноября: «От Итальянской армии осталась лишь горстка людей, которые истощены… Мы брошены на произвол судьбы на земле Италии. При таком численном перевесе противника и постоянном невезении оставшиеся в живых храбрецы готовятся к неминуемой гибели».

И тут, когда все, казалось, было кончено, когда Венеция громко ликовала, а тревога, тихо ворочавшаяся под беззаботной наружностью, окончательно улеглась, полководческий гений корсиканца блеснул ярче и страшнее, чем когда-либо прежде. Всего через четыре дня после отправки этого послания он нанес сокрушительное поражение армии Альвинци при Арколе и заставил ее отступить.

Венецианцев охватил ужас, но ненадолго. Вскоре стало ясно, что французы вырвали победу из последних сил и заплатили за нее слишком дорогую цену. Все, чего они добились, — это отсрочки своей гибели. На помощь Альвинци стягивались свежие силы. Мантуя стойко держалась против осаждавших ее войск Серюрье.[1207] Победа при Арколе, по мнению венецианцев, лишь оттянула неминуемый крах Французской республики.

Напрасно сторонники активных действий, ссылаясь на опыт прошлого, критиковали этот необоснованный оптимизм. Их уверяли, что с помощью Бога и австрийцев все скоро уладится, так чего ради правительству Венеции взваливать на свои плечи лишнее бремя?

Французское посольство пребывало в таком унынии, что Марк-Антуан был готов согласиться с оптимистично настроенными венецианцами. Беды Франции не ограничивались плачевным положением Итальянской армии. Ее войска на Рейне тоже терпели неудачи, и было похоже на то, что Европа действительно будет вскоре избавлена от французского кошмара.

Чтобы сыграть роль Лебеля как можно убедительнее, Марк-Антуан отправил Баррасу решительное письмо, в котором призывал Директорию срочно послать Бонапарту подкрепление, если она не хочет потерять все, что было завоевано. Угрызений совести в связи с этим он не испытывал, потому что его требование наверняка не добавляло ничего нового к тем, которые отправлял сам французский командующий, и к тому же было ясно, что если Директория не смогла в достаточной мере удовлетворить аналогичные запросы в прошлом, то при тяжелом положении, сложившемся на Рейне, это стало еще менее вероятным.

Однако его письмо произвело неожиданный эффект, о котором ему сообщил Лаллеман, когда Марк-Антуан навестил его. Посол был в тревоге.

— Не знаю, — сказал он, — имеет ли смысл вам оставаться здесь. У меня есть информация, что венецианская полиция рыщет по городу в поисках вас.

— В поисках меня?

— Да, полномочного представителя Лебеля. Они уверены, что вы в Венеции, — эта мысль пришла им в голову, когда вы отправили свой ультиматум, потребовав выслать графа Прованского. — Лаллеман устало вздохнул. — Эти венецианцы вконец обнаглели, полагая, что нам подрезали когти. Генерал Салимбени задержал моего курьера в Падуе, хотя в конце концов согласился пропустить почту во Францию. Однако ваше послание к Баррасу не было пропущено на том основании, что это личное, а не официальное письмо. В данный момент оно находится в руках инквизиции, и капитан юстиции мессер Гранде получил приказ разыскать и арестовать вас.

Единственное, что при этом уже не в первый раз произвело на Марк-Антуана впечатление, была оперативность тайной агентуры Лаллемана.

— Они ни за что не догадаются, что Лебель — это я, — сказал он.

— Я тоже так считаю. Но если они все-таки узнают, что это вы опозорили их, заставив изгнать так называемого Людовика Восемнадцатого, то вам придется несладко. А у меня не будет никакой возможности вмешаться и выручить вас. Инквизиция работает очень скрытно и не оставляет следов. Только на этой неделе я потерял одного из самых ценных агентов, венецианца. И он был далеко не первым. Он просто исчез, и я не сомневаюсь, что его втихомолку придушили. Поскольку он не был гражданином Франции, я даже не могу послать им запрос.

— Ну, я-то, слава богу, гражданин Франции и…

— Не забывайте, — прервал его Лаллеман, — что вы выдаете себя за англичанина. Я опять же не смогу предпринять никаких действий в вашу защиту, не раскрыв вас, а это вряд ли поможет вам. — Помолчав, он добавил: — Я действительно полагаю, что разумнее было бы уехать.

Но Марк-Антуан отверг эту идею:

— Я останусь, пока у государства будет потенциальная необходимость в моем присутствии здесь.

В тот же вечер эту новость подтвердил граф Пиццамано. Он приветствовал перехват письма Лебеля как знак того, что Светлейшая республика наконец-то решилась отстаивать свои права. Присутствие в Венеции Лебеля, подручного Барраса, служило дополнительным свидетельством враждебных намерений Франции, и когда этого тайного эмиссара найдут, ему придется отвечать за все.

Все это нисколько не тревожило Марк-Антуана. Мессер Гранде мог обыскать всю Венецию, но Камилла Лебеля в ней не нашел бы. Что его удручало, так это мысль о том, что поражение Франции самым предательским образом принесет ему вместо радости одно лишь огорчение, так как при этом возрастет опасность для Изотты.

Ненависть Вендрамина к Марк-Антуану, который, по его мнению, подло подстроил ему ловушку, не угасала, но ему удавалось прятать ее в тех редких случаях, когда они встречались в Ка’ Пиццамано.

Создавшаяся неопределенная обстановка не помешала венецианцам с безудержной веселостью отпраздновать Рождество. Мешала им только необычайно холодная погода, правда подарившая жителям южного города редкое зрелище занесенных снегом крыш и покрытых льдом каналов. В результате публика предпочитала развлекаться в помещении. Театры были переполнены, как никогда; выручка владельцев кафе достигла небывалой величины; казино осаждали толпы желающих потратить деньги, потанцевать или просто посплетничать и пофлиртовать.

Новый год город встретил буйным