Повесть о братстве и небратстве: 100 лет вместе - Лев Рэмович Вершинин

просто. Местные власти работали в рамках полномочий и отвечали только перед избирателями. В их деятельность власть не вмешивалась. Перед избирателями отвечали и беспартийные парламентарии: если петицию против них подписывало больше избирателей, чем проголосовало «за», премьер, как правило, лишал потерявшего доверие мандата (правда, такое случилось всего два-три раза). В случае если петиция была направлена против партийного депутата, его судьбу должна была решать фракция. Министры назначались царем по согласованию с премьером, а отставлялись, при необходимости, решением царя. Кроме того, монарх полностью взял под контроль промышленность, после чего порядка и там стало значительно больше.

Оппозиция же измельчала окончательно, полностью признав монарха единственным лидером страны, имеющим какое-то видение, куда идти, и даже нелегальная БКП, опекаемая прибывшим в страну в третий раз, уже насовсем, тов. Папуасом, временно взяла курс на «отказ от вооруженного восстания и установление связей со всеми антифашистскими силами».

Иными словами, вовсю заработал «ручной режим», в общем — если надолго — бесперспективный, но в первые годы дававший вполне реальный, устраивавший общество результат, и царь получил возможность заняться самым актуальным вопросом тогдашней повестки дня — определением места страны в определявшемся предвоенном раскладе.

Это было тем более актуально на фоне того, что в Софии набирала популярность упоминавшаяся выше молодежная полуконспиративная организация «Ратники», на которую сделал ставку Рейх. Эти ребята, в большинстве своем студенты и старшеклассники, лидеры которых прошли курсы идеологической подготовки в Берлине, молились на фюрера, полностью разделяли его расовые взгляды, требовали открытого союза с Рейхом, активно протестовали против «половинчатых мер» царя и позволяли себе зарываться, копируя стиль ранних «коричневых».

В связи с этим в 1938-м, вскоре после выборов, их официально разогнали, взяв штурмом несколько «командных пунктов». Лидера, некоего профессора Кантарджиева, временно «закрыли», а сотням рядовых боевиков устроили «полосатую жизнь» в рабочем порядке. А когда уже после начала Второй мировой «ратники», ушедшие в полуподполье, дали о себе знать, учинив 20 сентября погром еврейских магазинов в Софии — кальку с «Хрустальной ночи» в Рейхе, правительство, с подачи царя (даром, что влияние Берлина на страну было очень высоко), отреагировало быстро и жестко.

Борис, ведя сложную игру с Берлином, в порядке демонстрации симпатий позволял «коричневым» многое, но в рамках дозволенного и ни стотинкой больше. Так что доморощенные штурмовики фактически оказались вне закона, и хотя относились к ним мягче, чем к «красным» нелегалам, но всё относительно: увольнения со службы, исключение из школ и институтов, мобилизация на трудовую повинность очень многим не понравились, и далее столь броских акций, как 20 сентября, уже не случалось. Предпосылок не было. Ни на селе, ни в городе.

Как объяснял разочарованному фюреру эмиссар, ответственный за работу с болгарскими поклонниками НСДАП, «выросший вместе с греками, турками и цыганами, обыкновенный болгарин не понимает смысла борьбы против евреев. Тем более что и расовая проблема ему, человеку диковатому и отсталому, по природе непонятна». Так оно и было. Да и вообще, болгарское общество в тот момент занимали совсем иные проблемы.

ЗИМА БЛИЗКО

Войны боялись все, сознавая, что она неизбежна. Европа уже знала, что такое Великая война, а уж Болгария — и вовсе до мозга костей. Простецы старались на эту тему не думать, но политики думали, в связи с чем подавляющее большинство мыслящих подданных Бориса III, кроме самых радикальных молодых отморозков из «легионеров» и «ратников», считали необходимым в грядущих событиях сохранять нейтралитет.

Царь не был исключением. Он вообще-то, побывав в свое время на передовой, давно стал пацифистом, а с точки зрения политики был пацифистом вдвойне, ибо понимал, что зернышку меж жерновов не уцелеть. Хотя, с другой стороны, как никто и осознавал, что в складывающейся ситуации рано или поздно выбирать всё равно придется, и когда этот момент наступит, выбор будет не в пользу «великих сил», а в пользу Германии.

Это, конечно, уже была не та Германия, которую он любил, родство с которой ощущал, и тем не менее, при всей известной в обществе брезгливости к нацизму и тщательно скрываемой — лично к Гитлеру, второй Кобург ясно понимал: само геополитическое положение его небольшого царства не позволит ему оставаться в стороне, и даже если не захочет, всё равно заставят.

К тому же приходилось учитывать общественное мнение, а над его обработкой Рейх потрудился на совесть. Еще в 1938-м немцы начали спонсировать журнал «Родина», руководимый известными историками Борисом Йоцовым и будущим премьером Богданом Филовым, которому заодно финансировали раскопки и организовывали публикации за рубежом; на всю катушку пахала «Немецко-болгарская культурная лига» — официальная «крыша» «Kriegsorganisation Bulgarien», одного из представительств Абвера, и т.д. Интеллектуалов приручали, и приручали намертво.

О прозе жизни и вовсе говорить нечего. Болгарская экономика была самым тесным образом — по факту неразрывно — связана с экономикой Рейха. Пусть и по самым объективным причинам — Берлин покупал всё, а СССР и «демократии» болгарским экспортом почему-то не интересовались, но тем не менее. Пусть стеснительно, пусть нежелательно, но как есть — так есть, и ничего не поделаешь.

Единственным вариантом оставалось как можно дольше вилять и лавировать, уклоняясь от конкретного выбора, оказывая обеим сторонам мелкие услуги, и ждать — в надежде, что пронесет. Или, если угодно, держать паузу, доказывая сторонам будущего конфликта, что толку от Болгарии в битве гигантов чуть, зато, оставшись нейтральной, она сможет принести много пользы, — тем самым как минимум повышая ставки.

Иными словами, перед Борисом стояла задача, максимально оттянув «момент истины» (а в идеале избежав этого момента), использовать ситуацию для ревизии Нёйиского договора, то есть для восстановления разорванной страны. Ладно, без Македонии. Но уж точно вернуть Южную Добруджу, похабно оттяпанную в 1913-м румынами, а если получится, то и Западную Фракию — выход к Беломорью, — откромсанную греками по итогам Первой мировой.

Карикатура, изображающая процесс присоединения европейских стран к союзу с Рейхом

Эти вопросы за истекшие годы София никогда не снимала с повестки дня, постоянно вынося на рассмотрение Лиги Наций, но была предельно осторожна, неизменно подчеркивая, что просит только справедливости и только мирными средствами. Неизменным был и отказ: Лондон и Париж, создав Версальскую систему, ни о какой ее ревизии и слышать не хотели, не говоря уж о том, что Болгария была для них ничем, а вот Югославия (для Франции) и Греция (для Англии) — ручными и полезными.

Равным образом ничем не мог, да и не хотел помочь СССР. Кремлю на «Версаль» было плевать, он и сам от него