В военном воздухе суровом - Василий Емельяненко

На Манежной площади 2-й Белорусский фронт, и среди 36 его боевых знамен есть наше - 7-го гвардейского ордена Ленина Краснознаменного Севастопольского штурмового авиационного полка. Его пронесет отважный летчик Вахтанг Чхеидзе.

Близилось время начала парада. Небо темнело, с низких облаков накрапывал дождь. А на подмосковном аэродроме в кабинах штурмовиков сидели в готовности к взлету летчики седьмого гвардейского.

По площади разносится знакомый бой кремлевских курантов. С последним десятым ударом раздался цокот копыт: навстречу друг другу на белых конях выехали маршал Рокоссовский и принимающий парад маршал Жуков.

Звуки гигантского оркестра захлестнули Красную площадь, волной прокатилось ликующее "ура".

Торжественный марш. Вслед за Знаменем Победы, реявшим в канун Первомая на куполе рейхстага, один за другим шли фронты.

Оркестр вдруг смолк. В наступившей тишине послышалась тревожная барабанная дробь... И тогда хлынул ливень. А двести солдат один за другим печатали шаг, направляясь к Мавзолею. У каждого в руках склоненное к земле древко вражеского штандарта - полотнища волочатся по мокрой мостовой. Их швыряли на камни к ногам победителей.

И снова грянул победный марш. Последний фронт вступил на Красную площадь. В замыкающих шеренгах шли девушки-санитарки. Я увидел шагавшую крайней стройную высокогрудую блондинку в пилотке набекрень. Я вздрогнул, вспомнив траншею под Нырковом, двух солдат из батальона Мисарова, сообщивших о том, что медсестра Люда утонула в Дону.

"Люда! Люда!" - чуть не вырвалось у меня из груди. Но мы печатали шаг, держа равнение. Так хотелось, чтобы хоть самолеты напомнили ей обо мне, но воздушного парада из-за непогоды в этот день не было...

Ничто не забыто...

Было это совсем недавно.

Мне снился долгий и хороший сон: будто писал я рассказ для детей.

Писалось невероятно легко, как никогда не бывает наяву. Нужные слова складывались в ясные предложения, ровные строчки одна за другой ложились на белые листы - большая стопка уже лежала на письменном столе, - и я наперед знал, о чем буду писать дальше и как закончу этот рассказ.

И тут я услышал звонок... Открыл глаза и пожалел, что это был только сон. На улице еще стояла морозная темень раннего утра, редкие окна в соседних домах светились за занавесками.

Мелодично вызвонило у двери. Вскочил с дивана, но раньше меня в коридоре оказалась жена. Запахивая халатик, она уже гремела дверной цепочкой

"Что за ранний гость? Может, однополчанин нагрянул проездом или кто из родственников в столицу прикатил? Почтальон со срочной телеграммой?"

Я прошмыгнул в ванную, чтобы успеть наскоро ополоснуть лицо.

- ...Дома, дома, - слышу обрывки тихого разговора. - Проходите сюда...

Послышался щелчок выключателя в моей комнате. Я вышел в коридор, вопросительно глянул на жену.

- Кто-то к тебе, - сказала она тихо. "Значит, не однополчанин: жена знает их всех".

Около письменного стола, на котором в беспорядке лежали исписанные накануне вкривь и вкось, правленные по нескольку раз листы, стоял разутый, в одних носках, приземистый человек с рыжеватыми волосами. Руки - словно рычаги. Лицо его мне не было знакомо.

Нежданный гость при моем появлении не тронулся с места, не проронил ни слова, а только взглянул усталыми глазами.

Я протянул ему руку, почувствовал в своей ладони его шершавую, настывшую на морозе широкую кисть, удивился вялому ответному пожатию, а еще более тому, что он при этом не назвался. Предложил незнакомцу сесть, но он ответил: "Да я уж так..."

Спросить его фамилию и о цели прихода - неудобно, поинтересоваться здоровьем - тоже не подходит... Я протянул пачку сигарет.

Мы стоя закурили, и только теперь мой ранний гость представился. Но его фамилия мне ни о чем не говорила. Я молча сосал сигарету, выжидал, что дальше скажет этот неразговорчивый человек.

- Я проездом, - заговорил он. - Мне скоро на другой поезд, поэтому решился в такую рань побеспокоить по одному важному делу.

- По какому? - спросил его и подумал: "Спешит человек, а гам долго раскачивается".

- Я как-то писал вам, - сказал он. - Помните? Но я, как на грех, не мог вспомнить, когда и о чем писал этот человек. У меня хранится несколько пухлых папок с письмами от однополчан, родственников погибших, юных следопытов, читателей. На письма эти я стараюсь отвечать аккуратно - на конвертах делаю пометки. Но вот заняться сортировкой этих писем никак не доходят руки.

- Ответ от меня разве не получали? - спросил я осторожно.

- Был ответ... Но я на этом все равно не успокоюсь. На Кубани все ж таки нет станицы Поножинской, как вы писали, а есть аул Понежукай...

И только теперь я вспомнил о полученном года два назад письме. Большое было это письмо, написанное крупным почерком на выдранных из ученической тетрадки листках.

В одной из папок я отыскал это письмо, пробежал глазами по подчеркнутым строчкам, где вся суть:

"...Мне не хотелось вас беспокоить, думал все довести до конца сам. Но мои поиски места гибели летчика Слепова зашли в тупик. Ведь в моем письме все ясно сказано, и есть много свидетелей... Лично для себя я выяснил на 100 процентов, что это был именно Сережа... Из края сообщили, что они не могут помочь, а из Москвы долго нет ответа. Но мне обидно за его маму Матрену Ивановну. С какой надеждой она ждет конца этих поисков..."

Письмо это меня тогда обескуражило. Чего добивается этот человек? Допустим, нет на Кубани этой самой станицы Поножинской, как было записано место гибели летчика нашего полка Сережи Слепова в журнале учета безвозвратных потерь, а есть Понежукай. Я и сам как-то весь вечер ползал по карте-"миллионке" с лупой в руках, искал Поножинскую и тоже не нашел. Значит, была описка штабного офицера, опрашивавшего возвратившихся с боевого задания летчиков. Но теперь ведь найдено точное место гибели летчика. Так зачем он пишет в Краснодар, в Москву, какая еще помощь требуется от меня? Я же посылал выписку из журнала учета безвозвратных потерь, где указано, что Слепов не вернулся с боевого задания 9 февраля 1943 года.

Наш полк за войну потерял более двухсот летчиков и воздушных стрелков. И теперь, спустя почти тридцать лет, есть ли смысл заниматься установлением точного места падения самолетов? А разве то, что Сережа погиб в районе Понежукая, а не в другом месте, Матрене Ивановне принесет облегчение?

В таком примерно духе я тогда и ответил. И вот после всего этого человек приезжает ко мне издалека и говорит: "Я на этом все равно не успокоюсь".

Почему его так заинтересовали обстоятельства гибели летчика?

- Вы откуда знаете Сережу Слепова и Матрену Ивановну?- спросил я.

- Довожусь ему двоюродным братом, Матрена Ивановна мне тетка.