Патрик Кензи - Деннис Лихэйн

— Запретная тема, — сказал он. — Прости, забыл.

— Какая цель у тебя здесь теперь, Фил?

Он пожал плечами.

— Раз Энджи не может сказать «прощай», значит, она приложит все усилия, чтобы удержать меня в своей жизни.

— И?

— Я не позволю ей. Я как петля вокруг ее шеи. В данный момент мне необходимо — как бы выразиться — некоторое сближение. Да, небольшое сближение. При том, что она точно знает: это я был плохим. Вся вина на мне и только на мне. Не на ней.

— А когда все состоится?

— Я уйду. Такой человек, как я, может найти работу где угодно. Богатые люди всегда переделывают свои дома. Итак, скоро меня ждет дорога. Думаю, вы оба заслужили свою дозу счастья.

— Фил…

— Пожалуйста, Пат, не надо, — сказал он. — Таков уж я. Мы с тобой были друзьями с детства и навсегда. Я тебя знаю. И знаю Анджелу. Возможно, у тебя сейчас любовь с Грейс, и думаю, это великолепно. Честно. Но ты себя знаешь. — Он толкнул меня локтем и посмотрел прямо в глаза. — Слышишь? Раз в жизни, парень, загляни в себя. Ты влюблен в Энджи с детского сада. Она тоже любит тебя.

— Но замуж вышла за тебя, Фил. — Я оттолкнул его локоть обратно.

— Потому что была обижена на тебя…

— Не только поэтому.

— Знаю. Меня она любила тоже. В какой-то период даже больше, чем тебя. Не сомневаюсь. Но мы в состоянии любить одновременно нескольких. Мы люди, а значит, грешны.

Я улыбнулся, осознав, что впервые за последние десять лет улыбаюсь естественно в присутствии Фила.

— Таковы уж мы.

Мы смотрели друг на друга, и я чувствовал забытую пульсацию внутри нас — это была кровь священных уз и общего детства. Ни Фил, ни я никогда не чувствовали себя дома любимыми. Его отец был алкоголик и неисправимый бабник, который мало того что спал с каждой женщиной в округе, но еще и старался, чтобы об этом узнала его жена. Когда Филу исполнилось семь или восемь лет, его домашний очаг превратился в зону летающих тарелок и взаимных обвинений. Когда случалось, что Кармин и Лора Димасси оказывались в одной комнате, она превращалась в сектор Газа, но, следуя своему извращенному пониманию католической веры, они не желали развестись или хотя бы жить врозь. Они любили дневные перепалки и компенсировали их ночными сеансами совокупления, которые сопровождались тяжелыми ударами в стену, разделяющую их спальню с комнатой сына.

В те годы я большую часть времени проводил вне дома, под разными предлогами, и мы с Филом коротали время вместе, а первым местом, где мы почувствовали себя уютно, стала заброшенная голубятня, которую мы нашли на чердаке гаража на Сьюден-стрит. Мы вычистили оттуда весь птичий помет, укрепили стены досками от старых поддонов, притащили туда брошенную мебель, и вскоре к нам присоединились такие же оборванцы, как мы — Бубба, Кевин Херлихи, правда, ненадолго, Нельсон Ферраре, Энджи. Сорванцы, переполненные классовой ненавистью, с дерзким сердцем и полным отсутствием уважения к авторитетам.

И вот он сидел напротив меня за столом своей бывшей жены, и я вновь видел в нем старого Фила, единственного брата, который у меня был. Он улыбался, очевидно, вспоминая то же самое, и мне слышался наш детский смех, когда мы шлялись по улицам, бегали, как волки, по крышам и перепрыгивали через три ступени, стараясь обогнать родителей. Господи, до чего же много мы все-таки смеялись, если учесть, что мы постоянно были злы на весь белый свет.

Грохот града по крыше напоминал ритмичные удары доброй тысячи палок.

— Что с тобой стало, Фил?

Улыбка исчезла с его лица.

— Ты что…

Я поднял руку.

— Нет. Я тебе не судья. Мне просто хочется понять. Ты сказал Болтону, что мы с тобой были как братья. Господи, мы действительно были братьями. Затем ты пошел против меня. Откуда взялась эта ненависть, Фил?

Он пожал плечами.

— Никогда не прощу тебя, Пат.

— За что?

— Ну… Ты и Энджи…

— За то, что мы с ней спали?

— Именно ты лишил ее невинности. Вы были моими лучшими друзьями, к тому же добрыми католиками, это нас подавляло и сковывало в сексуальном плане. Но в то лето вы оба покинули меня.

— Нет.

— О, да. — Он довольно ухмыльнулся. — О, да. Оставили меня с Буббой и Фрэнки Шейкс, и еще с кучкой слизняков с прогнившими мозгами. А дальше? Это было в августе?

Я знал, что он имел в виду, поэтому кивнул.

— Четвертого августа.

— Там, на Карсон Бич, вы наконец сделали свое дело. А потом ты, умник, ты обошелся с ней, как со шлюхой. И она прибежала ко мне. И я снова был вторым.

— Снова?

— Снова. — Он откинулся на спинку своего стула и вытянул руки в примирительном жесте. — Послушай, — сказал он, — у меня всегда был шарм и внешность, но у тебя — интуиция.

— Шутишь?

— Ничуть, — сказал он. — Продолжим, Пат. Я всегда слишком много размышлял, а ты действовал. Ты первым из всех нас понял, что Энджи не является одним из наших корешей, ты первым перестал торчать на углу, первым…

— Я был неугомонный. Я…

— У тебя была интуиция, — сказал он. — Ты всегда мог заранее предвидеть ситуацию и воспользоваться ею.

— Ерунда.

— Ерунда? — Он хихикнул. — Признайся, Пат, это твой дар. Помнишь тех дурацких клоунов в Сейвин Хилл?

Я улыбнулся и вместе с тем вздрогнул.

— Еще бы.

Он кивнул, и я увидел, что даже спустя два десятилетия он все еще чувствует дрожь, не отпускавшую нас несколько недель после встречи с теми клоунами.

— Если бы ты не угодил бейсбольным мячом в их лобовое стекло, — сказал он, — кто знает, сидели бы мы здесь сейчас.

— Фил, — сказал я, — мы были детьми с чересчур развитым воображением и…

Он энергично покачал головой.

— Конечно, конечно. Мы были детьми, и были на взводе, потому что на прошлой неделе был убит Кол Моррисон, и по городу поползли различные слухи об этих ребятах. Все так, Патрик, но мы действительно были там. И ты прекрасно знаешь, что бы с нами случилось, если бы мы вошли в их фургон. Он до сих пор стоит перед моими глазами. Черт. Все забрызгано грязью и мазутом, из открытых окон доносится вонь…

Белый фургон с разбитым стеклом в личном деле Хардимена.

— Фил, — сказал я. — Фил. О, Господи Иисусе.

— Что?