Позывные дальних глубин - Юрий Баранов

Марья Николаевна позвала мужчин в дом, и они снова перебрались на кухню. Теперь здесь и в самом деле стало намного уютнее, чего так желал Егор. На столе появилась белая скатерть, у рукомойника висело чистое полотенце. Даже на оконцах были теперь вновь обретшиеся знакомые занавески.

Мария пояснила, что ей всё же удалось кое-что припрятать уже после того, как здесь первый раз побывали шабашники. Но всё самое ценное пропало: иконы, книги, кое-какая серебряная утварь. Правда, дедова лаборатория так и осталась нетронутой, поскольку в подвал никто из грабителей заглянуть не догадался.

— Теперь все дедушкины склянки, банки, да тетрадки с записями припрятаны у нас в кладовке, — уточнила Тимошина жена. — Так понадёжнее будет. А то неровен час, и до подвала нехристи доберутся.

Непрядов кивнул, довольный тем, что от дедова наследства хоть что-то уцелело. Втайне он и сам мечтал когда-нибудь заняться пчеловодством, а дедовы труды по этой части могли бы очень даже кстати пригодиться. Ведь главное, было теперь с чего начинать, прикинул в уме Егор.

Как в былые добрые времена, засиделись в кухоньке допоздна, не спеша беседуя под первачок, под добрую домашнюю закусочку. Вспомнили поочерёдно всех родных и близких, судили-рядили о прошлом и пережитом. И на сердце у Егора отлегло, он успокоился.

Учинённый в доме разгром уже не воспринимался с таким отчаянием и болью, как изначально. Всё же оставались ещё в Укромовке близкие ему люди, которые искренне любили его и заботились о нём. А случись Егору со временем окончательно вернуться сюда, так всегда будет на кого опереться. Получалось, что зря Егор посчитал, что будто со смертью деда опять осиротел. В сущности, все Катины родственники давно считали его родным, близким человеком. Да и какой он сирота, если у него сын есть? Они же оба теперь навсегда здесь свои, Укромовские, прочно вросшие корнями в родную землю.

Расставались уже заполночь. Егор вышел на крыльцо, чтобы проводить крепко подгулявшую родню.

— Ты иди, Николаевна, вперёд, — сказал Тимоша жене. — Я тут с Егоркой покурю чуток, а потом и сам следом за тобой.

— Да ладно уж хитровать, — не поверила Мария, погрозив мужу кулаком. — Так и скажи, что ещё выпить невмоготу.

— А хоть бы и так, — расхорохорился Тимоша. — Я что тебе?.. Скажешь, не имею права со свояком выпить?

— Ты ж на работу завтра проспишь.

— Ни-ни! Ты меня знаешь, Николавна.

Сокрушённо вздохнув, Мария махнула на мужа рукой и пошла к своему двору. Видимо, хорошее настроение всё же не покидало её. Спускаясь по тропинке к пруду, она запела сильным, довольно приятным голосом:

«Светит месяц, светит ясный,Светит полная луна…»

А молодой месяц и вправду светил так, что в ночи была видна едва не каждая травинка. За околицей, до самого леса, во всю ширь раздались поля. И тишина такая, что слышно лишь собственное дыхание.

— Я что тебе сказать-то ещё хотел, — начал Тимоша, присаживаясь на ступеньку крыльца рядом с Егором и раскуривая сигарету. — Ещё прошлой осенью приезжала к нам одна женщина. Девчушка при ней была годиков эдак трёх: миленькая такая, пухленькая, глазёнки василёчками, волосики пшеничные. Разыскала та особа твоего деда и остановилась у него на несколько дней. Девчушку ту самую, слыхал, дед в храме собственноручно окрестил. А когда те гости уезжать, значит, собрались, то Фрол Гаврилович попросил меня подбросить их на «газике» до станции. Машина служебная тогда всегда при мне была. И понимаешь, очень даже удивительным показалось, как трогательно дед прощался с ними, ну, прямо как с очень близкими родными. Девчушку ту всё прижимал к себе, плакал. Уехали они, а дед долго ещё горевал о чём-то. Только и делал, что вздыхал, да молился.

— А что эта женщина? — на всякий случай полюбопытствовал Егор. — Не говорил, кто она и откуда?

— Не до того было, она тоже всю дорогу находилась в расстроенных чувствах. Но я всё же прикидываю, что мамаша с дочкой была откуда-то из Прибалтики. Потому как посадил их на рижский скорый, который делает у нас остановку.

— А какая она из себя? — допытывался Егор, начиная уже кое о чём догадываться.

— Какая, говоришь? — Тимоша курнул и таинственно улыбнулся. — Будь здоров, какая! Уж на что наша Катька была картинкой, но эта, скажу я тебе… Такие разве что в сказках царицами, да королевами бывают: глаза миндалинами, брови соболиные. А груди, груди! Поцеловать бы такую хоть разок, прижаться бы к ней… а там и помереть можно. Не поверишь, но я впервые перед бабой оробел. Такая уж если за душу возьмет, то хоть кого с ума сбрендит.

— Ну, что ж? — рассудил Егор. — Бывают, конечно, красивые женщины. Только голову из-за них терять не стоит, последнее это дело.

— Что ж, тебе видней, — сказал Тимоша. — А ты сам-то разве не знаешь её?

— Почему ты думаешь, что я должен её знать?

— Да потому, что она в разговоре вроде как назвала твоё имя, когда с дедом прощалась.

— А ты не ослышался?

— Может и ослышался, в спешке всякое бывает.

Похлопав Егора по плечу, мол, сам «прикинь мозгами», Тимоша встал, потянулся и вразвалочку пошагал домой.

А Непрядов, будто ошарашенный, долго ещё сидел на крыльце. Мысли, одна невероятнее другой, роились в его голове. Уже не было сомнений в том, что к деду приезжала именно Лерочка, а не какая-то другая женщина, какой было известно его имя. Но девочка при ней… Откуда вдруг взялась она? И не оттого ли напоследок так печаловался дед, что признал в той самой девчушке свою единокровную правнучку?.. Одно теперь твёрдо знал Егор: завтра спозаранок он отправится на станцию, чтобы первым же возможным поездом отправиться в Ригу.

Как водится по закону подлости, на единственно проходящий в тот день поезд Непрядов безнадёжно опоздал. Однако на станции ему посоветовали выйти на шоссе Псков-Даугавпилс и попытаться «тормознуть» там какую-нибудь попутку. Егор так и поступил. Отмахав пешком пару километров по просёлку, он добрался до поста ГАИ, и дежурный милиционер помог ему «подсесть» в кабину рефрижератора, следовавшего до самой Риги.

Шофёр был даже рад, что нашёлся попутчик, тем более обещавший хорошо заплатить. В путь они двинулись около полудня, и к вечеру уже подъезжали к Вецмилгравису, что на восточной окраине города. Это была самая мучительная и тяжкая из всех дорог, которые Непрядову когда-либо приходилось преодолевать. Не терпелось поскорее добраться до места, чтобы уладить свои отношения с любимой женщиной. Как ненавидел и проклинал себя Егор за то, что в порыве уязвлённой гордости рвал на куски её письма, даже не читая их. Негодовал и обижался, что она отказалась ехать к нему на Севера. Но может, потому и не ехала, что ждала от него ребёнка. Нет сомнений, что она ему об этом писала. В ответ же от него — ни строчки и ни одного телефонного звонка. Верно, запамятовал Егор, что Лерочка всегда была гордой. И вот теперь, вольно или невольно, она нашла способ, чтобы наказать его. Стыд и раскаяние сжигали Егорову душу. Он уже не знал, есть ли вообще в лексике такие слова, которыми можно обругать себя «на чём свет стоит» за собственное равнодушие и подлость. Ведь он же любил эту женщину, мечтал о ней. И в то же время почему-то мистически боялся её. Получалось, что он лишь нашёл повод, чтобы не сблизиться с ней.