Бессмертный избранный (СИ) - Юлия Леру

Унна оказывается у него на пути быстрее меня, и она отталкивает его назад, удерживая за руки, и пытается справиться с мои сыном, который вопит от злости, не в силах вырваться из ее хватки.

— Пусти меня ты, уродина! Пусти меня! Пусти!

Еще немного — и в сонную ворвутся воины. Я спрыгиваю с постели и как есть, в одной рубуше с голыми ногами бегу через сонную, чтобы помочь Унне удержать моего беснующегося сына.

— Ненавижу магию! — выкрикивает Кмерлан. — Ненавижу!

Унна крепко сжимает его пальцы, и с воплем боли Кмерлан роняет нож. Л’Афалия приходит на помощь — она накидывает на моего сына покрывало, и втроем нам удается обездвижить его и опрокинуть на мою постель.

— Вон! — выкрикиваю я, когда один из воинов откидывает шкуру, и непривычная резкость в моем голосе заставляет его отступить прочь без единого слова.

— Пусти меня! — уже не кричит, а рычит Кмерлан. Он брыкается в коконе покрывала, но нас трое, и мы вместе гораздо сильнее одного маленького мальчика.

— Хватит! — все так же резко приказываю ему я. — Хватит вести себя, как маленький мальчик! Вспомни, кто ты есть, фиоарна!

Я ненавижу себя за то, что говорю с ним так жестко. На лице Кмерлана — боль, из глаз вот-вот польются слезы, но он уже не борется с нами. Завернутый в покрывало до самой шеи, он кажется мне совсем маленьким, и вскоре слезы уже капают из моих собственных глаз.

— Отпустите его, — говорю я Унне и Л’Афалии, и они тут же подчиняются. Я поднимаю своего плачущего сына на руки и сажаю себе на колени, совсем как в старые времена. Прижимаю его голову к своей груди, чувствуя, как на руку падают горячие слезы, и целую в макушку столько раз, сколько могу.

— Нам уйти, син-фира? — спрашивает Унна, но я качаю головой.

— Нет. Вы останетесь. Мой сын должен понять, что к чему. — Я задумываюсь. — Уже к концу Холодов вся Асморанта будет знать, что к чему. Пусть мой сын узнает всю правду от нас.

Ребенок в животе шевелится, и Кмерлан это чувствует и отстраняется.

— Ой. Тебе больно? — шепчет он, и я понимаю, что его злость прошла.

Я качаю головой, но спустя мгновение осознаю, что говорит он не со мной.

Он обращается к ребенку внутри меня.

36. МАГ

Дни вдали от Инетис не тянутся, но и не бегут вперед. Снег ложится и снова тает, золотой круг Чери снова уступает место среброликой сестре, и холодные ветра с севера несут мороз, от которого в груди стынет дыхание.

Я считаю дни и денежные кольца в кармане. Их становится все меньше — и тех, и других, а время словно топчется на месте и все никак не желает идти вперед.

Волнения в городе постепенно утихают. Магия ушла, и это страшно, но страшнее побережники, замершие на том берегу Шиниру. Говорят, их становится все больше. Шиниру уже покрылась хрупким льдом, который поутру тает, но к вечеру становится все тяжелее и толще. Скоро река замерзнет совсем, и по ней можно будет идти, как посуху. И тогда побережники нападут.

Впереди еще долгие суровые Холода. Одно дело — воевать под прохладным ветерком, обдувающим разгоряченное лицо, совсем другое — сжимать сведенными от холода пальцами древко друса, который больше не полетит в цель сам.

В Асме почти не осталось военных — только патрули, разгоняющие пьяные толпы. Все ушли в Шинирос, и даже Чормалу-мигриса правитель отправил туда, правда, говорят, по его собственному желанию. Мланкин перестал бояться магов, а маги почти не обращают на него внимания. Вся Асма, Асмора, вся Асморанта, затаив дыхание, смотрит на юг, туда, где горят костры и бряцает оружие. И бывшие маги, и те, кто не владел магией, сейчас думают только об одном. О том, что ждет завтра.

Много добровольцев ушло в Шинирос за прошедшие дни. Я ловлю на себе косые взгляды постояльцев самдуна, когда пробираюсь по шаткой лесенке в каморку, где живу.

Все знают, кто я. Все спрашивают себя, что я здесь делаю и почему не возвращаюсь в Тмиру, где горюет мой старый отец, или не иду солдатом в войско правителя, ведь я молод и могу держать оружие.

Из Тмиру вести доходят быстро, и там тоже не все хорошо — в эту осень землю постиг неурожай, а без магии запасов не набрать так быстро. Отцу приходится несладко одному, без Сесамрин, стоящей у плеча. А я трусливо прячусь у порога дома собственного зятя и жду, пока родит ребенка богине моя родная сестра, хотя мое место сейчас там, рядом с ним.

Я смотрю на знак Энефрет, замерший у самого сердца, ярко пылающий золотистым пламенем днем и ночью. Если бы Инетис сама захотела навестить отца, Мланкин не стал бы ее удерживать. Он был бы рад избавиться от нее — и от меня заодно, потому что мое присутствие тоже его раздражает.

Инетис вернулась из мертвых, но не посмела поднять на мужа голос, не посмела просить у него милости. Она могла бы поднять бунт, повести за собой бывших магов… наша мать обязательно бы повела людей за собой, это я знаю.

Вместо этого моя сестра засела в своей сонной и ждет, как и я.

Я слышу, что говорят люди. Инетис умерла… и вернулась к жизни, неся в чреве ребенка войны. Люди снова стали вспоминать прекрасную Лилеин, тень своего мужа и лучшую из син-фир. Белоснежные тонкие волосы и тихий голос мертвой правительницы так не похожи на черные непокорные кудри и резкий голос Инетис, за пять Цветений