Избранное - Пентти Хаанпяя

— Чем же ты здесь занимаешься, мама?

— Почти ничем! Летом копалась в саду, а теперь немного рукодельничаю.

Лейтенант Йоппери пришел к выводу, что мама не знает, чем бы здесь заняться. До сих пор деревенская жизнь была ей незнакома и непривычна. И, кроме того, здесь она почти совершенно чужая… Она настоящая беженка, как и тысячи других людей. Вот и ей приходится «страдать за отечество». А может быть, у человека должно быть нечто такое, что как бы скрашивает жизнь и помогает переносить страдания?

— А почему ты не поехала к Герте или Хелене? Тебе бы, наверно, было лучше со своими дочерьми, к тому же они живут в городе. Ты ведь никогда не любила деревню.

— Но я не настолько глупа, чтобы не знать, где хлеб родится, — сказала госпожа Йоппери. — Потом, города бомбят, а мне это не нравится. Это что-то кошмарное. Скажи, что там, на войне, всегда так?

— Нет, всяко бывает. Иногда просто весело, когда горят бивачные костры… Но финские города в эту войну бомбили всего несколько раз, и больше налетов не будет. Русским не до наших городов. Судя по письмам, сестры немного обижаются, что ты не приехала к ним…

— Откровенно говоря, с Хеленой я не смогла бы долго ужиться, а мужа Герты я терпеть не могу…

— Неплохо сказано! — засмеялся лейтенант.

— Вот так-то, хотя мы и считаемся единодушной нацией! У многих есть ближние, которых и видеть-то не хотелось бы…

— А как ты живешь с хозяевами этого дома?

— Хорошо. Они для меня чужие люди. И пусть они будут какими угодно, но мое дело — воспитывать их. В этом-то и заключается трудность общения с близкими: всегда хочется быть этаким наставником… Хозяева этого дома, кажется, прекрасные люди. Они вроде даже чуточку довольны тем, что в войну горожанам несладко приходится. Витрины пустые, а играми да музыкой желудки не наполнишь. Получая по карточкам паек, горожанин вспомнит про деревню да крестьянина, над которым он раньше смеялся…

— Да, приходится поразмыслить о том, у кого бы мог оказаться хлеб…

— Земля зовет к себе и нас, завзятых горожан, — вздохнула госпожа Йоппери. — Зовет, матушка, зовет… Чем это все кончится?

— Конечно, добром! Только надо набраться немного терпения…

— А не слишком ли много его у людей?!

Лейтенанта позвали в баню. Хозяева одолжили ему необходимую одежду — сам он был настолько свободен от всякого земного скарба, что если бы зимой полез на дерево, то на снегу остались бы только следы… Так он сказал своей белокурой кузине, пользуясь побасенками своего последнего связного. Его костюмы и другие вещи были во время перемирия перевезены в дом матери и теперь стали прахом.

Баня была замечательная, черная. Приятный запашок дыма и несравненная чернота стен были, по мнению лейтенанта, совершенно чудесной вещью. После бани был ужин, яства которого — свежее молоко, пахта — были такой же редкостью. Уставшего от бани и ужина солдата ждала постель, настоящая мягкая постель с простынями, о существовании которых Йоппери забыл так основательно, что даже пришел в изумление, — слишком долго ему приходилось, не раздеваясь, ложиться прямо на землю или на соломенную подстилку!

Все последующие дни Йоппери было несколько не по себе. Правда, он сам шутил по этому поводу и мужественно расхаживал в штатском платье, в котором он был похож на пугало. Это был один из выходных костюмов самого хозяина, маленького, высохшего, но веселого старичка. Теперь тот пошучивал, что и его костюм потребовался при «освобождении» Карелии.

Лейтенант болтался по деревне, побывал и на току и даже пытался поработать, но быстро устал. Потом кликнул собаку и с дробовиком ушел в лес. Успокаивающе тихо шумел вековечный лес. Йоппери подумал — такое ли уж великое дело эта нынешняя война… Лес будет шуметь своим вечным шумом после войны так же, как и раньше. Но лес шумел и в Карелии, хотя там он не успокаивал, а, наоборот, мешал настороженно вслушиваться и что-то скрывал от зоркого глаза. Там приходилось ходить осторожно и держать палец на спусковом крючке. Бывают и такие леса…

Он подстрелил пару зайцев и возвращался довольный. В то же время он угрюмо размышлял: надо же человеку быть таким — убивать всех и вся!

Вечером он сидел в избе, просторной, как церковь, окруженный народом, и рассказывал о фронтовых приключениях. Временами, умолкая, он вдруг замечал, что это стало его неотъемлемой чертой… Где он привык к этому? На войне? Все уже привыкли к тому, что в местах расквартировки войск он сидит, окруженный солдатами, и что-нибудь рассказывает. А какой-нибудь хитрец иногда закидывает вопросик, что-де помнит ли лейтенант такой-то и такой-то случай… И хотя лейтенант отлично понимал, что за этим кроется некоторый подхалимаж, такое внимание всегда как-то трогает…

Между тем его мундир, который он для начала подержал на жгучем пару, вычистили, выстирали, отремонтировали и отгладили. Лейтенант Йоппери облачился в него с величайшим удовольствием. Выменянные у Соро сапоги блестели свежим глянцем, который покрыл царапины, образовавшиеся во время похождений фельдфебеля. Вот теперь-то лейтенант может порассказывать и повспоминать вечерами в просторной избе! Раньше, в тесном пиджаке с коротенькими рукавами, он чувствовал себя пугалом. В таком одеянии человеку не очень-то верят…

Много времени он проводил и со своей белокурой кузиной, хотя она вечно была занята и всегда торопилась. С тех пор как ее мать умерла (это случилось во время перемирия), она исполняла роль хозяйки дома. Ханна окончила только какую-то хозяйственную школу и народное училище, но была славная девушка, скромная и общительная. Держалась Ханна очень непринужденно, и Йоппери она нравилась.

Раза два он заметил, как пристально смотрит на них его мать, госпожа Йоппери. На ее спокойном лице за холодной улыбкой он прочитал затаенное неодобрение. Она, аристократка, конечно, не хотела бы видеть их вместе, эту Ханну Сакеус, девушку из народа, и своего единственного сына. Но госпожа была умная женщина и понимала, что эта их дружба в конечном счете ничего не значит. Это только эпизод, временное явление. Лейтенант уедет воевать, а хозяйская дочь останется присматривать за своими коровами, на этом все и кончится. Правда, сын, который уже давно обманул ее надежды, который всегда был слишком своенравным, за время военных походов стал по языку еще больше приближаться к простолюдинам. Хотя ныне это поощряется. Теперь принято восхвалять чернорабочих, труд которых необходим обществу. Возможно, это и так, но каждый должен знать свое место.

В последний день отпуска неожиданно рано для тех мест выпал первый снег. Вечером небо прояснилось — светила луна и мерцали звезды. Новое белое и мягкое покрывало земли сверкало, чудным серебристым звоном пели бубенцы, и это произвело глубокое впечатление на отъезжающего лейтенанта. Лошадь стояла у крыльца. Наступил миг прощания.

— Счастливого пути! — прозвучал голос Ханны, как маленький колокольчик в морозном вечере, и светлые глаза посмотрели на отъезжающего с недоумением.

— Счастливого пути! — Это был звонкий голос его матери. Ее глаза потускнели от слез. Сын уезжал на фронт, и кто знает, может быть, это последнее прощание…

— Счастливого пути! — пожелал и сам хозяин Сакеус. Его глаза смотрели на отъезжающего сочувственно. Молодых отправляют в преисподнюю, а старики живут себе поживают…

— Счастливого пути! Возвращайтесь живым-здоровым! — послышались звонкие и низкие голоса со ступенек лестницы и из дверей. Потом заботливые дружеские руки укутали лейтенанта шкурами. Лошадь понеслась рысью, бубенцы зазвенели, белый снег блестел, и темное небо искрилось звездами.

Человек, носивший теперь сапоги Соро, был по сравнению с самодельным прапорщиком настоящим солдатом, знавшим, что такое настоящая война. Вскоре он уже трамбовал сапогами дно окопа и слушал разглагольствования своего дружка капитана. Капитан исполнял обязанности командира батальона. Он немного завидовал только что возвратившемуся из Финляндии лейтенанту, увидевшему жизнь и женские ножки, посидевшему в кабаке, послушавшему музыку и шум голосов и понюхавшему аромат рома…

Они стояли, прислонившись к брустверу.

— Топчемся на месте!.. — говорил капитан. — Мне, видно, никогда не постигнуть секретов ведения войны. Взять хотя бы вон ту высоту… Вначале она казалась какой-то удивительной, и на нее нужно было попасть любой ценой. И мы брали ее у русских целых четыре раза, и ровно столько же раз русские отбирали ее назад. А потом нам ее уже и не дали, хотя мы сделали три серьезные попытки. Русский солдат стоит на своем, а у нас множество хороших и плохих парней приказали долго жить. Теперь мы уже в течение многих недель прекрасно обходимся без этого бугорочка, и я начинаю думать, что эта горка вообще никому не нужна, хотя из-за нее устраивали такую бучу…