«Если», 2006 № 1 - Журнал «Если»

— Черт бы вас подрал! А если я не соглашусь? Сообщу в органы…

— А кто вам поверит? Я же первый заявлю, что вы психически больной человек. После чего вас ликвидируют.

Бекетов встал, сделал два шага, сел.

— Вы считаете, у меня нет выбора?

— А вы как считаете?

Бекетов достал пистолет.

Шелест прищурился, ни капли не испугавшись, оставаясь сидеть в прежней позе.

— Убив меня, вы ничего не измените. Придут другие. Но я вас понимаю. Подумайте над моим предложением до утра. Это все, что я могу для вас сделать. Если согласитесь, выиграете очень многое.

Бекетов посмотрел на светлое окошко палатки.

— Уже утро…

— Часа через два я к вам зайду. — Шелест поднялся и вышел.

А Бекетов остался сидеть, абсолютно опустошенный. Он поверил Шелесту… и в то же время все еще надеялся, что с ним пошутили, сейчас в палатку вернется военспец, кашлянет, улыбнется и признается, что все это розыгрыш.

Но таяли секунды, складывались в минуты, часы, а военспец не возвращался. И тогда майор понял, что он действительно поставлен перед смертельным выбором.

Он глубоко вздохнул, расправил плечи, пробормотал вслух, вспомнив перестрелку с латерантами на озере:

— Простите, ребята, я не знал, что мы коллеги…

Еще раз вздохнул, засунул пистолет в кобуру, встал.

«Что ж, господин контрабандист, сейчас ты мне все расскажешь о своей системе, а уж потом я решу, на чьей стороне воевать…»

Он откинул полог палатки и шагнул в удивительно спокойное и свежее утро новой истории…

Грег Иган

Синглетон

Я шел на север по Джордж-стрит в сторону железнодорожной станции «Таун-холл», размышляя над способом решения хитроумной задачки из контрольной по линейной алгебре, когда путь мне преградила небольшая толпа. Я не стал особо задумываться над тем, почему она здесь образовалась — возле ресторанов часто собираются группы людей. Но когда я попытался обогнуть толпу, стало ясно: это не какие-нибудь служащие соседней конторы, собравшиеся проводить на пенсию коллегу. Потому что увидел объект их внимания. В переулке, метрах в двадцати от них, лежал на спине мужчина, прикрывая лицо окровавленными руками, а над ним склонились двое парней, размеренно и безжалостно взмахивая какими-то тонкими палками. Сперва я подумал, что это бильярдные кии, но потом заметил на концах жердей металлические крючки. Такие палки мне доводилось видеть только в одном месте — в начальной школе. Дежурные по классу вооружались ими, чтобы открывать и закрывать старомодные форточки, расположенные под самым потолком.

— Кто-нибудь вызвал полицию? — бросил я вопрос в толпу. Одна из женщин кивнула, не глядя на меня:

— Да, кто-то позвонил по мобильному пару минут назад.

Поверженный был одет как подручный с ресторанной кухни. Он все еще шевелился, пытаясь защититься, однако кричать от боли уже не мог.

По моему телу пробежал холодок, отвратительное леденящее ощущение, которое на миг опередило сознательный вывод: сейчас на моих глазах убьют человека, а я ничего не сделаю, чтобы этому помешать. Но здесь была не пьяная драка, когда несколько очевидцев могут вмешаться и разнять драчунов. Эти парни — явно серьезные преступники, а их жертва — не случайный прохожий. От таких типов лучше держаться подальше. Я пойду в суд, выступлю как свидетель, но никто не вправе ожидать от меня большего. Особенно когда еще человек тридцать ведут себя точно так же.

Я снял рюкзачок и положил его. Как ни абсурдно, это заставило меня ощутить себя более уязвимым — я всегда боялся потерять учебники. Подумай хорошенько. Ты сам не знаешь, что делаешь. Последний раз я всерьез дрался лет в тринадцать. Я обвел взглядом обывателей, гадая, откликнется ли кто-нибудь на мой призыв броситься на помощь вместе. Вряд ли! Я всего лишь худощавый, невзрачный восемнадцатилетний парень в майке, расписанной уравнениями Максвелла. Ни мускулов, ни характера. Никто не полезет в драку вместе со мной.

А в одиночку я окажусь таким же беспомощным, как и тот бедолага. Эти мужики проломят мне череп в одну секунду. В толпе зевак я заметил нескольких крепких на вид служащих чуть старше двадцати; уж если даже эти парни, играющие по выходным в регби, не набрались духу вмешаться, то каковы же тогда мои шансы?

И я протянул руку к лежащему рюкзачку. Если не помогать, то вообще нет никакого смысла здесь торчать. А подробности я узнаю из вечерних новостей.

И я зашагал обратно. Меня тошнило от презрения к себе. Сейчас не «хрустальная ночь». И внуки не станут задавать мне прямых вопросов. Меня никто даже не упрекнет.

Словно это и есть мера вещей.

— Да пропади все пропадом!

Я швырнул рюкзачок на тротуар и бросился обратно в переулок.

На меня обратили внимание, лишь когда я приблизился настолько, что запах трех потных тел перебил вонь гниющего мусора. Ближайший из громил обернулся и взглянул на меня, едва ли не оскорбившись при виде такого противника, а потом и развеселился. Он даже не стал менять направление удара уже занесенной палки. Когда я обхватил его шею согнутой рукой, пытаясь повалить на спину, он просто пихнул меня локтем в грудь. У меня перехватило дыхание, но я отчаянно вцепился в противника, пытаясь удержать хватку. Он сделал движение, чтобы меня стряхнуть, но я сумел поставить ему подножку, и мы рухнули на асфальт, причем я оказался снизу.

Громила освободился и неуклюже поднялся. Пока я пытался встать, предчувствуя неминуемый удар палки, раздался свист. Подняв глаза, я увидел, как второй громила подает знак своему приятелю, и проследил за взмахом его руки. По переулку, быстро приближаясь, шли человек десять мужчин и женщин. Вид у них был не особо угрожающий — мне доводилось видеть и более разгневанные толпы, хотя на лицах у многих был нарисован символ мира, — однако уже самого численного превосходства казалось достаточно, чтобы гарантировать нападавшим неприятности. Первый из громил задержался лишь на пару секунд, чтобы пнуть меня в ребра, и они бросились наутек.

Я подтянул колени, приподнял голову и кое-как встал на четвереньки. Дышать было все еще трудно, но мне почему-то казалось делом чести подняться на ноги. Кто-то из служащих улыбнулся мне:

— Ну, ты и придурок. Тебя же могли убить.

Избитый мужчина содрогнулся и закашлял, брызгая кровавой слюной. Его глаз не было видно из-под набухших век, а клочки кожи на руках не могли скрыть обнажившихся суставов. Меня прошиб холодный пот: еще немного — и рядом с беднягой лежал бы я. Другая мысль, страшнее первой, пронзила меня с новой силой: я чуть было не сбежал, оставив на произвол судьбы беззащитную жертву.