Счастливка - Евгений Дубровин

Соседка сняла с костра котелок и унесла его в палатку. Из палатки на четвереньках выполз длинный тощий незагоревший человек. Он посмотрел на лиман, потом, прикрывшись ладонью, на море и вдруг бросился изо всей силы бежать. Обежав два раза палатку, человек стал делать зарядку. Клементьеву он очень напоминал дергающегося игрушечного клоуна. Все части тела у человека двигались нескладно. Через пять минут человек выдохся. Движения его стали вялыми и неопределенными, грудь тяжело дышала, трусы то и дело сползали, и он их нервно подтягивал. Сделав зарядку, человек поплелся к морю купаться. Он долго стоял, осторожно пробуя ногой воду, потом с тонким женским визгом кинулся в воду. Море в этом месте было очень мелким, и человек некоторое время бежал по дну на четвереньках, очень напоминая истощенного облезлого орангутанга.

Пришла жена, свежая, раскрасневшаяся от купания.

– Лапушка не вставал?

– Нет.

– Пора бы будить его. Ты иди буди, а я приготовлю завтрак.

Лапушка не спал. Он лежал на спине, закинув руки за голову, и слушал приемник, который стоял у него на груди. В палатке было горячо и душно. Играла джазовая музыка, но сквозь треск разрядов почти не было слышно мелодии.

– Пора вставать.

– А…

– Завтрак готов.

– Я не хочу.

– Есть парное молоко. И кулеш с тушенкой.

– Хорошо…

Сын нехотя убрал приемник с груди и стал подниматься.

– Ты хорошо спал?

– Не знаю… Так себе…

– Купаться пойдешь?

– Нет. Попозже. Наверно, вода холодная?

– Не очень. Хотя бы умойся.

– Я не люблю чистить зубы морской водой. Меня тошнит.

– Есть пресная. Тут рядом родник.

Лапушка выполз из палатки. Клементьев выключил приемник, убрал постель…

Через полчаса они завтракали возле палатки. Раскладной столик был накрыт белоснежной накрахмаленной скатертью с вышитыми красными розами по углам. На столике лежали против каждого раскладного стула приборы: фарфоровые тарелки с золотыми каемками, серебряные ножи, вилки, ложки. Жена где-то вычитала, что серебряная посуда очень полезна для пищеварения, и купила все серебряное, выбросив «железяки» раз и навсегда. Посреди стола красовалась хрустальная вазочка, в которую за неимением цветов был воткнут клок пушистых бледно-зеленых морских водорослей.

Перед отъездом они здорово поскандалили по поводу хрусталя и серебра. Клементьев, который вообще не одобрял увлечения жены красивыми, дорогими вещами, пожиравшими почти весь семейный бюджет, решительно настаивал взять в поездку лишь самое необходимое и простое. Жена на это ответила, что тогда поездка теряет всякий смысл, так как, если их не будут окружать привычные вещи, то семья почувствует себя как в чужой стране. Какой же это отдых, если рядом с тобой будут «тряпье» и «железяки»? Они, Клементьевы, не цыгане же. «Хоть месяц побыть цыганами», – сказал на это Клементьев.

Ему и в самом деле надоело осторожно передвигаться по набитой полированной мебелью квартире, чтобы, упаси бог, не оставить где царапины или следа пальцев; надоело за едой постоянно думать о том, чтобы со стола не свалились серебряные вилка, нож, ложка или, что самое страшное, не грохнулся бы на пол хрустальный стакан. Жена, конечно, ничего не скажет, но потом целый месяц Клементьев будет ощущать на себе ее напряженные взгляды, будет чувствовать, как она следит за каждым его движением, и от этого серебряные и хрустальные предметы, как назло, будут сами валиться из рук.

Пришел Лапушка, длинный, стройный, в джинсах в обтяжку и трикотажной рубашке поверх голого тела. Его волосы были мокры – все же купался. Купание слегка оживило его, и Лапушка сострил, кивнув на стол:

– Натюрморт в пустыне.

Зрелище в самом деле было необычным: скатерть с розами, серебро, хрусталь на фоне голого ракушечника.

– Ну что, садимся?

– Подожди, переоденусь.

Действительно, как он мог подумать, что жена сядет завтракать в халате? Вера ушла в палатку и вскоре вернулась в розовом платье, отороченном черными кружевами. За те пять минут, что она пробыла в палатке, жена успела привести в порядок прическу.

В таком изысканном обществе было просто неприличным находиться в плавках. Пришлось Клементьеву облачаться в спортивный костюм. Вначале, после женитьбы, Клементьев, привыкнув в студенческом обществе не церемониться, садился за стол в чем был: в трусах так в трусах, в пижаме так в пижаме. Жена никогда ему не делала замечаний. Она просто одевалась к обеду или ужину, особенно к ужину, во все лучшее, что у нее было, и Клементьев смущенно шел надевать брюки и рубашку, а позже стал облачаться в выходной костюм…

Мечта хоть здесь побыть дикарем пока не сбывалась…

Кулеш оказался очень вкусным, пахнущим дымком, лавровым листом. Даже жена, строго соблюдавшая диету, съела его целую тарелку.

– Что сегодня будем делать? – Чувствовалось, что жене уже начал надоедать этот безлюдный песчаный берег, где некому было оценить ее туалеты.

– Загорать, а к вечеру можно выйти половить рыбу. Я договорился насчет лодки.

– Мы завтра уедем?

– Я бы пожил здесь еще несколько дней. Для отдыха место идеальное.

– А как смотрит на это наш сын?

– Мне все равно.

– Ты бы сходил вечером в клуб. Здесь, наверно, есть клуб. Должна же где-то собираться молодежь.

Лапушка ничего не ответил. Он вяло ел кулеш.

– Ты не заболел, сынок?

– Нет.

– Тебе скучно?

– Нет, почему же…

– Пойдешь с отцом на рыбалку?

– Не хочется…

– Может быть, вы сейчас мяч погоняете?

– Не хочу, а впрочем, можно…

– Вот и хорошо, – обрадовалась жена. – И я с вами тоже. Будем играть в футбол.

«Когда мне было четырнадцать лет… – думал Клементьев, разрезая пополам огурец и густо посыпая его солью. – Что же было, когда мне сравнялось четырнадцать лет? Была первая любовь. – Клементьев искоса посмотрел на сына. – У сына еще не было первой любви, хотя ему четырнадцать лет. Это я знаю точно. Лапушка не ведает, что такое страсть, ревность, ненависть, страдание…»

– Будешь огурец?

– Что?

– Будешь огурец?

– Давай…

Клементьев пододвинул сыну половинку огурца. Тот взял и равнодушно откусил.

Впрочем, это была не первая любовь, может быть, третья или четвертая. Он влюблялся во многих девчонок, в детстве он был очень влюбчивым, но эта оказалась самой сильной любовью. Настоящей любовью. Потому что была страсть, ревность, ненависть. Она училась в их 8 «Б». Это был год, когда они, мальчишки, вдруг обнаружили, что девчонки их класса не только просто товарищи, но с ними как-то стало интересно по-другому. Культпоходы, семинары, читательские конференции, куда они ходили по вечерам, приобрели совсем иной смысл, чем раньше, после них не хотелось расходиться, хотелось оставаться подольше вместе. «Смотрите, – удивлялись учителя, – каким 8 «Б» стал дружным». Потом оказалось, что это далеко не совсем одно и то же – положить руку на плечо товарища или на плечо девчонки. Или взять за талию… Оказалось, что можно совершенно легально, на глазах у всех, не боясь неприятностей, брать девчонку, которая тебе нравится, за талию. В танце…

Ах, какая это оказалась замечательная вещь – танцы… Особенно мучительное, прекрасное, печальное, рвущее сердце на части, леденящее кровь танго…

Листья падают с клена…Значит, кончилось лето…

Утомленное солнцеНежно с морем прощалось..В этот час ты призналась…Что нет любви…

Из всего класса только Она умела танцевать. Она умела все: вальс, фокстрот, танго, падеспань, падеграс, польку-бабочку и еще бог знает что. Ее отец работал директором пригородного совхоза, имел на краю городка коттедж, где часто собирались гости, веселились, танцевали. Весной ее родители уехали в отпуск, а ключи оставили дочери. Тогда и возникла идея собираться, чтобы учиться танцевать. Клементьева поразила не столько не виданная им доселе роскошь обстановки, сколько то, как непринужденно и изящно держалась Она среди этой роскоши.

Утом-лен-ноесолн-це…

– Делай раз! Куда? Куда! Держи меня крепче! Да прижми! Поворачивай вправо!

Неж-носмо-рем…

– Теперь вперед. Раз! Два! Ой! Смотри под ноги!

про-ща-ло-сь…

– Господи! Что же ты такой деревянный!

У Клементьева дрожали руки, а ноги были как ватные. Ее талия, затянутая в шелковое платье, постоянно выскальзывала из ладоней, а держать пальцы покрепче он не смел.

Вэтотчас…

Он прометался на кровати всю ночь, ничего не слышал на уроках, еле дождался вечера, когда они собрались снова у нее на квартире, но она больше не учила его танцевать, предоставив своей способной ученице – маленькой пухленькой потной девочке. Сама же она натаскивала самого бестолкового ученика в классе по прозвищу «Чемпион». Этот Чемпион был средоточием всех пороков, с которыми испокон веков борется школа: курил, пил в станционном буфете пиво, мерзко ругался, не слушался учителей и, разумеется, плохо учился. Но он был дьявольски красив: черный чуб, золотая коронка – «фикса», аршинные плечи, орлиный гнутый, перебитый в драке нос, волосатая грудь, видная в прорезь вечно распахнутой рубашки.