Счастливка - Евгений Дубровин

А может быть, ее подкупило, как Клементьев стал думать позже, выражение лица отца. У отца, хотя он часто к сыну бывал жесток и несправедлив, было очень доброе лицо. Страдания, которые во время войны выпали на его долю, сделали отца мягче, добрее к людям, нежели он был в молодости.

– Да, да. Вас.

– Я не умею танцевать.

– Я научу вас.

– Какой это танец?

– Танго.

– Ах, танго… Я видел, как танцуют его. В Австрии.

– Вы были в Австрии?

– Да.

– Как интересно! Так разрешите вас?

– Пожалуй.

Оркестр играл жгучую, тягучую мелодию. Клементьев никогда не слышал такой мелодии. Он вообще редко слышал какие-либо мелодии, кроме выступления оркестра балалаечников в клубе. Это была мелодия дальних стран, раскаленных под солнцем земель, горячих рек, душных лесов, ярких птиц, полуобнаженных темпераментных людей. Такая мелодия не могла родиться в наших бесконечных заснеженных полях.

Клементьев удивился, как отец ловко танцует в своих подшитых валенках.

До него доносились обрывки разговора:

– А вы хорошо танцуете. Вот не думала…

– Зачем же тогда приглашали?

– Так… для разнообразия.

– Назло кому-нибудь?

– Возможно…

Дальше Клементьев не слушал. Он потерял ко всему интерес.

«Санитар» принес большую тарелку с васильками по краям. Поверх васильков лежало круглое пухлое чудо. Желтое и горячее, как солнце. Пахнущее сразу всеми вкусными запахами, которые есть в мире. В середине круг был размягченным, почти жидким, и там от топота ног по дощатому полу дрожало большое масляное пятно; края же его были зажаренными, румяными и загибались кверху, как лепестки подсолнечной шляпки. Клементьев пододвинул к себе тарелку и отщипнул руками маленький кусочек. Он хотел съесть третью часть яичницы маленькими кусочками, растягивая удовольствие на весь вечер, вторую треть оставить отцу, а третью завернуть в бумагу и отвезти матери, но незаметно для себя съел всю. Клементьеву стало обидно, до того обидно, что на глаза навернулись слезы.

Кончился танец, подошел улыбающийся отец, сразу все понял и обнял Клементьева за плечи.

– Ничего, сынок. Я ее на фронте часто ел. Скоро курей заведем. Каждый день яичницу есть будем. Настоящую. Еще вкуснее этой.

В тот вечер отец был очень веселым. Еще никогда Клементьев не видел его таким веселым Он много шутил, часто танцевал с женщиной в плюшевом платье, смеялся. С удивлением смотрел Клементьев на смеющегося отца. Впервые в жизни он слышал его смех. Сколько себя помнил Клементьев, отец всегда был хмур, озабочен. У отца оказался очень звонкий молодой смех… Наверно, отец чаще, чем надо, танцевал с женщиной в плюшевом платье, потому что в один из перерывов к отцу подошел военный с капитанскими погонами, положил руку на плечо и сказал:

– Пойдем потолкуем.

Они отошли в покрытый инеем угол, где стоял стол с грязной посудой, и стали толковать Сначала разговор, видно, был очень серьезным, потому что и отец и капитан стояли с красными сердитыми лицами, а капитан даже сжал кулаки, но потом их лица смягчились, напряжение спало, и в конце концов капитан пожал отцу руку.

По дороге домой отец напевал под нос, и Клементьев чувствовал в темноте, что он улыбается. Озябшая лошадь бежала быстро, тянулись мимо бесконечные, покрытые снегом поля, под тулупом было тепло, уютно, не хотелось шевелиться, и Клементьев впервые подумал, как здорово то, что отец вернулся с войны живым и невредимым, что теперь все будет в жизни хорошо и что он любит отца.

А дома произошла безобразная сцена.

– Где деньги? – спросила мать.

– Понимаешь, мы были в ресторане, – сказал, улыбаясь, отец. – И пропили все деньги. И ели яичницу из американского порошка. Сын еще ни разу не ел яичницу из американского порошка. Мы с тобой, Танечка, обязательно пойдем следующий раз в ресторан. Мы так заживем.

Клементьеву передалось настроение отца.

– И еще мы танцевали. Такая тетечка в плюшевом платье.

Клементьев и сам не знал, зачем он ляпнул про тетечку в плюшевом платье. Наверно, ему казалось это очень остроумным. В то время Клементьев считал себя очень остроумным человеком.

– Ах, вон оно что, – тихо сказала мать, – Я тут загибаюсь, крохи считаю, а он с бабами…

Мать сняла валенок и кинула его в отца. Потом второй… Отец пьяно улыбался, защищался растопыренными пальцами. Из его носа шла кровь… Он так и остался в его памяти: жалким, растерянным, бормочущим. «Ну что ты, Танечка… Я же только танцевал…», с размазанной по лицу кровью…

Теперь, мною лет спустя, идя с бидоном парного молока, Клементьев думал о том, что напрасно он тогда продал отца и тем более напрасно мать кидала в него валенками. Отец, наверно, заслужил и салат, и жгучий аргентинский танец…

VIII

Клементьев шел с бидоном парного молока, увязая ногами в еще прохладном от ночи ракушечнике, и думал об отце. Он думал о том, о чем раньше никогда не думал. Раньше он всегда вспоминал отца, как героя войны, как человека, на долю которого выпали страшные испытания и который вынес их, выстоял, не потерял человеческого лица. Теперь же Клементьев понял, что отец совершил не меньший подвиг, когда снял сапоги, отдал их и пошел босиком впереди коровы. Он умер, но успел последним рывком толкнуть вперед себя сыновей…

IX

Клементьев проходил мимо ларька, как вдруг его окликнули.

– Братишка, а братишка! Не откажи в любезности.

На скамейке напротив ларька сидел знакомый велосипедист, возле него стоял велосипед, на руле которого висела сетка с бутылками пива. Велосипедист пил пиво из горлышка, раскручивая жидкость круговыми движениями.

– Братишка, не откажи в любезности разделить компанию. Вы, я вижу, очень образованный человек, если утром опохмеляетесь молоком.

Клементьев подошел к велосипедисту, поставил бидон на скамейку.

– Здравствуйте.

– Доброю вам здоровьица.

– Пиво соленое?

– Пиво соленое, но это нас не пугает, поскольку мы живем в окружении моря и к соли вполне привычные, но дело даже не в этом, поскольку в данном случае не требуется тараньки.

Человек был не очень пьяный.

– Не откажите в любезности получить долг.

– В каком смысле?

– В смысле бутылки пива. Вы проявили большое великодушие сердца, опохмелив мою душу задаром бутылкой пива, и по такому случаю вы, того сами не сознавая, стали моим лучшим другом. Могу вам сказать вещь, которая, может быть, не принесет вам пользы и не доставит особого удовольствия, но тем не менее я не привык скрывать правду. Вы – добрый человек. По-настоящему добрый человек. Есть люди, которым выгодно быть добрыми, чтобы преследовать свои разные корыстные цели, но вы по-настоящему добрый человек, поскольку вам от меня пользы, как от козла молока. И тем не менее вы ни с того ни с чего поставили мне бутылку пива. А значит, вы по-настоящему добрый человек. Долг платежом красен и должен воздаваться сторицей. Сторицей воздать я не имею возможности по причине низкого финансового положения, но эту всю сетку мы разопьем пополам.

– Вы продали яблоню на корню? Или вишню?

– Я продал своего лучшего друга.

– Вы продали своего лучшего друга?

– Да.

– За сетку пива?

– Ну что вы. Конечно, дороже.

Велосипедист засунул руку в карман пиджака и вытащил пухлую засаленную пачку рублевок и трешек.

– Пятьдесят шесть рублей.

– Не густо.

– А что поделаешь? Да и то пришлось сказать, что друг ворованный, а ворованное легче берут, но платят меньше.

Клементьев отодвинул бидон и сел на скамейку. Солнце уже поднялось высоко и начинало припекать. Влажные тени уползали под деревья, скамейки и стягивались к ларьку. Буфетчица мыла посуду, стучала тарелками. Было тихо и пустынно.

– Вы, наверно, обиделись, когда я вас назвал добрым человеком, – говорил между тем велосипедист, срывая зубами пробки с бутылок. – В наше время быть добрым человеком непопулярно. В смысле карьеры и вообще. Каждый стремится поиметь от доброго человека пользу, а взамен шиш, извините за выражение, то есть выдоить доброго человека, как корову.

Велосипедист быстро и ловко открывал зубами бутылки. Заметив взгляд Клементьева, он сказал:

– Это я чтобы не портить казенное имущество. В смысле лавок. Очень сторож тогда свирепствует. Лютый человек, между прочим. А Екатерина, в смысле буфетчица, ключ не доверяет и сама, – велосипедист понизил голос, – стерва, не открывает. Прошу прощение за грубое слово, и не откажите в любезности.

Клементьев взял из рук человека бутылку пива.

– Как вас зовут?

– Зовите Цветком.

Клементьев с удивлением посмотрел на соседа. Меньше всего тот напоминал цветущее нежное создание. Лицо человека было обветренное, красное, с грубыми чертами. Брюки едва держались на тощем теле. Потрепанный, порванный на локтях пиджак был надет прямо на застиранную, неопределенного цвета тельняшку. Из пиджака торчала морщинистая, как у черепахи, шея.