Ночные услады - Патриция Райс

Эльвина словно погружалась в туман. Ей было больно и страшно. В глазах Филиппа горела лишь безумная похоть. Она хотела взмолиться о пощаде, но не могла произнести ни слова. Эльвина не узнавала Филиппа, и он, казалось, не узнавал ее.

И снова холод пронзил девушку, едва он приподнялся на руках, чтобы войти в нее. С ужасом Эльвина окинула взглядом массивную волосатую грудь и широченные плечи рыцаря, готового пронзить ее своим клинком.

Взгляд ее скользнул по его груди вниз и остановился на налитом кровью мужском орудии.

Он был так же наг, как и она, и каждый мускул его дрожал от нестерпимого, всепоглощающего желания. За мгновение до того, как Филипп вошел в нее, Эльвина увидела тень за его спиной и вдруг поняла, что они окружены множеством людей в капюшонах. Тех же людей, что бормотали заклинания и требовательно повторяли какие-то слова в то время, как она, нагая, лежала привязанная к жертвенному камню на возвышении. Охваченная жутким, ни с чем не сравнимым ужасом, Эльвина закричала, и в тот самый миг луна вышла из облаков, освещая каменный пьедестал и жертву, приготовленную на заклание.

Крик Эльвины утонул в ритмичном гуле голосов, становящемся все громче и возбужденнее, и, словно он тоже ожидал лунного луча как сигнала, Филипп вошел в нее.

Эльвина отчаянно завопила от боли, стараясь увернуться от следующего немилосердного удара, но она была связана так, что могла двигаться лишь навстречу его толчкам.

И тут, словно осознав, что выбора у нее нет, она потеряла контроль и над телом тоже. Тело Эльвины оказалось словно само по себе и зажило по своим законам. Кожа ее горела от жажды его прикосновений, а ритмичный гул голосов заставлял бедра двигаться в такт заданному ритму, разжигая похоть.

Филипп пронзал Эльвину, налегая на нее всем телом, со всей силой, которую раньше сдерживал, боясь причинить ей боль. Она визжала и извивалась в путах, стараясь вырваться, тогда как бедра ее жадно поднимались навстречу каждому толчку.

Устав от борьбы, дух ее покинул бренное тело, сверху без интереса наблюдая за сценой, разыгрывавшейся внизу. Луна становилась все ярче, и пылинки, словно эльфы, танцевали в лунном луче, оседая на тех двоих, что со вздохами и стонами извивались и корчились на пьедестале.

В тот миг, как на севере зажглась звезда, а вокруг алтаря загорелись факелы, Филипп с хриплым стоном впрыснул семя в лоно своей полуночной возлюбленной. Скандирование переросло в возбужденный рев, напоминающий экстаз.

Эльвина смутно осознала происходящее, отметив приятную расслабленность и целительное забытье, снизошедшее на нее в тот миг, как семя Филиппа, густое и горячее, потекло у нее внутри. Когда он вновь окреп, поразительно быстро, объятый все той же, не иначе как колдовскими чарами наведенной похотью, душа Эльвины отделилась от тела и полетела вверх, в облака, следуя маршруту лунного луча. Ее тело, распростертое на жертвенном алтаре, было не более чем отпечаток на холодном каменном ложе. Она смотрела, как вздымаются мышцы на бронзовой груди, как напрягается тело того, кто, склонившись над ней, готовился к очередному толчку. Она еще помнила то счастье, что испытала с ним когда-то, наверное, в прошлом веке или даже раньше, но и эти воспоминания промчались, оставив за собой пустоту.

В тот миг, как могучий рыцарь наполнил ее своим семенем во второй раз, дух Эльвины улетел далеко, к самой луне. Она погрузилась в ночь.

Глава 5

Мгла была ее спасением, мгла дарила покой, и она укрывалась мглой, как одеялом, укутывалась так, чтобы ни один луч света не нарушал ее сна. Но временами Эльвина забывалась, успокоенная кажущейся непроницаемостью облачного покрывала, и разжимала пальцы, удерживающие пушистую темноту. И тогда случалось страшное: к ней возвращалась память. Терзаемая тревогой, она тянулась к эликсиру забвения и счастья и, отпив его, вновь ускользала в ночь, по ту сторону реальности.

Оттуда, с черной беззвездной высоты, она наблюдала за телом, поверженным и избитым, сиротливо свернувшимся на куче тряпья, называемой постелью. Иногда Эльвина даже испытывала сочувствие к этой бывшей своей обители, тому сосуду, что некогда вмещал ту, что теперь жила в облаках. Но куда безопаснее быть сторонним наблюдателем, и она вновь просила дать ей то волшебное средство, что избавляет от телесной боли и высвобождает дух для полета.

Но настал день, когда проблески сознания возвращались чаще, чем ей того хотелось, а чудесный эликсир уже не давал полного забвения. Мгла, дарившая Эльвине покой, исчезла, и, как ни кричи, как ни гневайся и как ни плачь о потере, ничего не добьешься. Она ненавидела эти путы, не дававшие душе упорхнуть. В душу пробралась тоска и поселилась там, наверное, навечно.

Эльвина лежала, свернувшись клубком, на грязной соломенной подстилке и бездумно смотрела в пустоту. Физической боли она больше не испытывала, но от этого было не легче. Душный запах соломы. Затхлый воздух. Где-то рядом готовили еду. Запахи пищи. Ей дали поесть, и она уснула.

Эльвина спала целыми сутками, ела и пила по приказу, не задавая вопросов, ожидая лишь благословенного забытья. И во сне ей было почти так же хорошо, как тогда, когда она витала в облаках. Но и время бесконечного сна тоже прошло.

Однажды Эльвина проснулась, и взгляд ее упал на фигуру старухи, склонившейся над очагом в дальнем углу странной комнаты, где она лежала. Эльвина скользнула глазами по стенам, осматривая помещение. Впервые она оглядела все в здравом уме и ясной памяти. Каменные стены указывали на то, что они в пещере, но в эту пещеру вела дубовая дверь, что казалось странным. Над каменным очагом имелась труба, так что дым отводился вовне. Эльвина вновь посмотрела на старуху в углу и начала рыться в памяти, отыскивая имена.

Очень скоро выяснилось, что она все же не может мыслить ясно. Все тонуло в наркотической дымке. Эльвина погрузилась в туманный сон, чувствуя облегчение от того, что ничто не принуждает ее прямо сейчас искать отгадки.

В следующий раз, когда Эльвина проснулась, женщина принесла ей еду, и, внезапно прозрев, Эльвина едва не выкрикнула имя старухи: Марта! Имена стали возвращаться, имена, но не память. Марта связывалась с чем-то плохим, но с чем? Тревога закралась в сознание Эльвины, но она решила не задавать вопросов. Молча приняла еду, молча поела.

Так прошло еще много дней, и постепенно тело Эльвины окрепло, а в мозгу все чаще наступали прояснения. Девушка уже временами наблюдала, как Марта готовит еду, замечала, что старуха куда-то уходит и пропадает часами. Она видела, как Марта приносит мясо и какие-то травы, добавляя их в кипящее на очаге варево. Иногда старуха приходила и забирала бутылки с какими-то снадобьями, расставленные по бесчисленным полкам. Вечерами Марта толкла что-то в ступе, настаивала травы, заворачивала в лоскуты порошки.