Венок тумана. Два сердца - Наталья Шнейдер

скуку. Путешествие к злой страшной ведьме, о которой нельзя говорить, оказалось немногим лучше, чем поездка к сестре матери, старой деве.

Из-за двери донесся возмущенный возглас мамы. Я прислушался, но не смог разобрать ни слова. Воровато огляделся — но меня некому было видеть. Осторожно поднявшись по ступеням — не скрипнут ли — я приложил ухо к доскам.

— Жизнь… — услышал я. — Дорого…

Неразборчивый голос мамы.

— …выбирай…

— А подслушивать нехорошо, — рассмеялись неподалеку.

Я отскочил от двери. У плетня стояла стайка девчонок, старшая, наверное, на пару лет младше меня. Самой маленькой — лет пять, если не меньше, но и она держала плетеный туесок с ягодами.

Меня обожгло стыдом, и, чтобы скрыть его, я задрал нос.

— Будут меня какие-то деревенщины поучать! Что хочу, то и делаю!

Самая младшая девчонка посмотрела на меня ясными серыми глазами, и почему-то от этого стало еще паршивей.

— Пошли отсюда! — заорал я и подхватил ком земли.

Кинуть не успел. За спиной открылась дверь, и девчонки порскнули прочь. Мама поймала мое запястье.

— Ты ведешь себя как простолюдин, — сказала она мне, и я потупился.

Молча мы сели в карету и так же молча поехали. Я пытался уловить взгляд мамы — сердится ли она еще на меня за неподобающее поведение — но не мог. Она смотрела в окошко кареты, будто меня и не было.

— Мама, — не выдержал я наконец. — Я больше не буду.

— А? — Она вздрогнула, будто проснувшись.

— Я больше не буду, — повторил я.

— Я не сержусь. — Она улыбнулась.

Я перебрался на сиденье рядом с ней, прислонился к ее плечу.

— Что сказала ведьма?

Мама ответила не сразу.

— Сказала, все будет хорошо.

Мама сгорела за полгода. Целитель, который осматривал ее, много позже стал моим наставником. Он рассказал, что мою мать можно было бы спасти, если бы она сразу согласилась отнять грудь. Но она испугалась, что муж, который и без того к ней охладел, вовсе перестанет с ней считаться, и поехала к ведьме, одним богам ведомо как прознав о ней.

Ведьма обманула.

…Вдох дался не сразу: грудь придавила непонятная тяжесть. Неужели я свалился в какую-то промоину, а сверху меня привалило землей, похоронив заживо? Сердце на миг сбилось от этой мысли, я распахнул глаза и обнаружил над собой чумазое личико.

— Дядя очнулся!

А за его плечом маячило старушечье лицо с костлявой улыбкой вместо одной половины.

Глава 16

Алеся

Он шел ко мне. В русых кудрях запутались лучи солнца. Высокий, косая сажень в плечах, любовь в сером взгляде и улыбка, которую я — или не я? — почему-то совсем недавно — или не понять, когда? — пыталась вспомнить.

«Игорь» — хотела выдохнуть я, но губы сами шепнули:

— Егор.

Целитель, с даром, равный которому не могли припомнить и старейшие наставники. Нет. Волхв, сила которого, несмотря на молодость, сравнилась с силой богов. Другого бы я не смогла полюбить.

— Морена, — шепнул он, притягивая меня к себе.

Я — или снова не я — закрыла глаза, а когда снова открыла, откуда-то знала, что прошли годы. Мы сидели на том же холме над старым озером. Я — не изменилась. Он — пожалуй, тоже, лишь внимательный взгляд мог увидеть едва заметные складки у рта, между бровей, а проседь в русых волосах и вовсе терялась.

— Ты не понимаешь, — в его голосе было слишком много горечи. — Для тебя годы значат меньше, чем рябь воды вон на том озере. А каково тем, кто с каждым днем приближается к смерти? Я — целитель, и мне горько, когда я не могу удержать человека на этом свете, а каково его родным? Тем, кто его любит?

— В Нави все живы. — я повела рукой, указывая на лес вокруг. — Как вырасти молодым листьям, если старые не опадут? Чтобы взошла молодая поросль, надо, чтобы высохли и упали старые деревья, дав путь солнцу. Без смерти нет жизни.

— Ты не понимаешь, — повторил он.

Я понимала слишком хорошо. Даже богиня не всесильна. Я могла отдалить его старость, но не остановить ее. Придержать его смерть, но не избавить от нее навсегда.

— Ничего не бывает вечным. Даже боги. Когда-нибудь люди забудут меня, и меня не станет.

Снова все изменилось.

Он стоял напротив. Волосы белые как снег. В ввалившихся глазах — безумие. А за его спиной маячили неупокоенные.

— Я все же смог сравниться с тобой в могуществе, — рассмеялся он. — Я знаю, как получить власть над мертвыми. А теперь заберу у тебя власть над самой смертью. И люди забудут тебя. Как забудут о смерти. Навсегда.

Я плакала, обрезая себе волосы. Плакала, перевивая ими сухие цветы — зима впервые пришла в этот мир, и негде было взять свежие посреди снегов. Плакала, сплетая венки один за другим. Пять венков, хранящих мою силу. Пять венков с моими воспоминаниями — теми, которые я хотела забыть навсегда.

Пять сестер одна за другой приняли венки из моих рук. Пять замков, удерживающих в заточении того, кого стали звать Чума-царь.

Ничего не бывает вечным. Раз в тысячу лет, когда свет кровавой луны падет на землю в ночь Купалы, он сможет освободиться. Если не обновить ключи.

Вспомнят ли они?

Сумеют ли?

Я села, потерла руками лицо. Что это было? Сон? Видение? Галлюцинация?

— Галлюцинация, — прохрипел Ярослав, глядя через плечо примостившегося на нем мальчонки. — Опять.

— Сам ты галлюцинация, — проворчала Баба-яга.

— Бабушка, а почему у тебя лицо наполовину костяное? — полюбопытствовал Матвей, слезая с Ярослава. Кажется, мальчишка вовсе не пострадал.

Даже в бледном свете еще не наступившего дня стало видно, как переменился в лице городоской.

— А потому, внучек, что я одной половиной в Яви, а другой в Нави. — Баба-яга протянула ему здоровую руку, помогая встать. Ухмыльнулась.

— А ты чего на меня глаза вылупил? Не в первый раз встречаемся.

— Ты — галлюцинация. — уверенно заявил Ярослав.

Мне захотелось стукнуть его чем-нибудь потяжелее, чтобы мозги встали на место.

— Скажи еще, сестры-трясовицы — галлюцинации. — усмехнулась старуха.

— Их не существует!

— Кого ты тогда видишь с завидной регулярностью?

Я невольно посочувствовала ему. Мне тоже никто не верил, когда я говорила, что видела домового, или как овинник подрался с дворовым. Так что я очень быстро перестала рассказывать. А Ярослав, наверное, даже и не пытался. Сам себе не верил.

— Так ты, значит, вся наполовину костяная? — не унимался Матвей. Яга подняла перед лицом левую руку, пошевелила костяшками. — Ух ты! А ты добрая или злая?

— А это смотря с кем.