И снова уйдут корабли... - Леонид Почивалов

Абдулла, радуется нашей радости — значит, не зря нас уговаривал!

— Настоящая свобода в море! — назидательно говорит он. — Там человек один на один с природой, там он что-то значит!

Снова щедро до краев наполняет наши кружки водой.

— Вот вырастет моя Изабелла, отдам ее замуж за моряка. Он будет уходить в море в дальние страны, а она его ждать на берегу. Как ждала меня моя Мария…

Он вздохнул:

— Бежит время… Второго августа Изабелле будет уже двенадцать… Совсем большая!

Я взглянул на открытку с изображением Красной площади, прикрепленную к стене. Надо бы послать Изабелле открытку к ее дню! Вот будет радость — письмо из Москвы!

Через несколько дней я улетел из Индонезии. Память не подвела, и я послал из Москвы Изабелле ко дню ее рождения цветную открытку, которую выбрал с особым вниманием. А через пару недель получил из Джакарты ответ: в самом деле, письмо доставило радость и дочери и ее отцу! Они никогда не получали писем из-за границы.

В Индонезии случился государственный переворот, компартию разгромили, многих коммунистов арестовали и бросили в концлагеря. Прилетел из Джакарты Борис Иванов, привез горькую весть. Рассказывал: «Прибежала ко мне Изабелла. Вся в слезах. Ночью явились солдаты и взяли отца. Он сопротивлялся, а они в него пальнули из пистолета. Раненного, истекающего кровью, куда-то увезли. А потом сообщили девочке, что отец умер от ран». Изабелла осталась совсем одна…

Иногда я беру в руки небольшой, похожий на шляпку гриба коралл, добытый мной возле тихого островка в Яванском море, смотрю на него и думаю об Изабелле. Что с ней?

Человек в беде

Ночью ветер был таким мощным, что оконную раму моей комнаты в гостинице выдавило, как пробку из бутылки с шампанским. Вместе с соседом по комнате мы всадили свои руки в мощные брусы рамы, уперли ноги в пол и так стояли, борясь с напором стихии до тех пор, пока не подоспела помощь. Рама была спасена. Я удивлялся: как уцелели стекла? Завхоз гостиницы сказал: «Стекла у нас корабельные. Другие здесь не выдержат».

К утру ветер чуток утих, но пурга еще продолжалась. Я сидел у окна и с тоскливой ленью посматривал на волю. Делать было нечего. Все оказавшееся при себе чтиво проглочено, все пуговицы на амуниции заново подогнаны. За окном за одну ночь сугроб вырос почти до второго этажа. Этак через недельку нас совсем засыпет по самую макушку!

За стеной кто-то под гитару пел:

…Опять пурга, опять зимаПридет, метелями звеня…

Я позвонил на аэродром диспетчеру. Он уже привык к моему голосу.

— Глухо! — снова повторил все то же слово, которое по его разумению означало отсутствие на ближайшее время всяких перспектив. На этот раз еще весомо добавил — Арктика!

Арктика! Только на мысе Шмидта я стал понимать по-настоящему, что это значит. До того, как оказался здесь, за педели, проведенные у северной кромки континента, я было решил, что Арктика на самом деле не такая уж неприютная — все дни безмятежно светило в чистом небе солнце. Мне просто везло. Особенно во время неожиданного рейда в самый центр Ледовитого океана на дрейфующую станцию «Северный полюс». В Андерме я сел в самолет, следовавший из Москвы на остров Диксон. Среди пассажиров оказалось два человека, которых я знал, два известных полярных исследователя — академик Алексей Федорович Трешников и генерал Марк Иванович Шевелев. С последним мне довелось лететь в Антарктиду — он был начальником первой советской воздушной антарктической экспедиции. Увидев меня на аэродроме в Андерме, Марк Иванович спросил, куда я держу путь?

— На Диксон и дальше на восток, — ответил я.

— А завернуть на север не желаете?

— Куда именно на север? — не понял я.

— На самый северный север! — рассмеялся Трешников. — На полюс!

Кто же откажется от путешествия на пик Северного полушария Земли. Да еще в таком обществе. Мне повезло!

Везло и дальше. Многочасовой полет на двухмоторном маленьком самолете над белой пустыней Ледовитого океана показался всего лишь несколько затянувшейся, но увлекательной прогулкой. В палатке на дрейфующей льдине я почти не спал, воображение будоражило сознание, что я нежданно-негаданно оказался среди немногих людей, побывавших на этом еще недавно таком таинственном, таком неприступном Северном полюсе. Стало быть, могу считать себя немного полярником. А это лестно. Особенно для меня. Вроде бы продолжил родовые традиции. Братом моего деда был Отто Юльевич Шмидт — хотя я его никогда не видел — другая ветвь рода. Я лежал в палатке, и мне казалось, что подо мной, за хрупкой коркой плавающей льдины перекатывает свои могучие мускулы великий полярный океан.

Через день попутный самолет с полюса доставил меня на остров Врангеля, при посадке была отличная погода, и на кромке южного берега острова я видел белых медведей, — привлеченные шумом моторов, они задирали вверх свои грозные морды с черными носами и скалили пасти. С острова Врангеля мой путь лежал уже сюда, на мыс Шмидта, где когда-то коротал непогодное время, готовясь к полету на полюс, мой родственник.

Вот и меня встретил этот не очень-то приютный мыс снежной бурей.

Тоскливо сидеть без дела. Заглядываю к соседям.

Гитару отложили — надоела. Травят полярные байки.

— …Как раз тут, на этом мысе, все и случилось… — рассказывал человек с юношескими ясными глазами и дремучей сибирской бородой. Вот так же, как мы, ждали у моря погоды. От нечего делать Иван Дмитриевич Папанин что ни день разбирал свой браунинг — каждый имел оружие для защиты от белых медведей. Разберет до последнего винтика, почистит и принимается собирать снова. Время «давит». И вот летчики, кажется, Водопьянов, решили подшутить над будущим начальником Северного полюса. Из другого браунинга вынули какой-то винтик и незаметно подбросили в кучку деталей на столе перед Папаниным. Стал Иван Дмитриевич собирать пистолет снова, собрал, как положено, а одни винтик лишний. Разобрал и все начал заново, опять винтик некуда приспособить. Вот незадача! Потерял бывший севастопольский морячок покой: куда девать винтик?!

Каких только баек не расскажут. Уважаемые люди бывали на этом неприютном мысу, и задержаться при непогоде — тоже везенье: чего только не наслушаешься!

Ветер гонит с моря серую муть, и контуры ближайших домов в поселке расплывчаты, как на недопроявленной фотографии. Все полеты отменены. Мне же лететь на восток, на самую восточную точку континента, на мыс Дежнева. Если пурга и там, то дежневцы не скоро сумеют подготовить посадочную площадку для приема нашего внепланового самолета. А пурга, наверное, на всем побережье. И как там сейчас Малевский?