Избранные - Виктор Голявкин

— «Пятнадцатый пункт. Если ты… Предположим… Семнадцатый пункт… Если мы… Восемнадцатый…»

Я уже давно отключился, вспоминая Колю-инженера.

— Помешай в баке палкой! — крикнул он на кухню, отрываясь от своих пунктов. — Проверь, мешает она там палкой в баке или нет?

Что там все-таки в баках?

Отстранил меня, сам сходил проверил.

И снова как хлынули на меня пункты каскадом, водопадом, и я опять отключился. А он шпарит, и уходить неудобно, столько времени терпел, подожду, когда закончит.

Отбарабанил он свои пункты, запихал тетрадку обратно в длинную стеклянную вазу и выпил воды. А я вздохнул.

Голова у меня, честно, распухала. Для меня уж слишком многовато, не за этим я пришел. И не очень-то приятно делать вид, будто тебе ужасно нравится, а на самом деле изнываешь. Вот это самое изнывание у меня всегда наружу лезет, как будто я сейчас взорвусь. Не могу я делать вид, притворяться. И на одном месте находиться не могу, если своим не занят. Не мо-гу! Никоим образом. Терплю, а сам вот лопну…

А он снова завелся:

— «Почему, когда ты идешь по улице, и навстречу тебе идет человек, и ты сворачиваешь в сторону, чтобы с ним не столкнуться, то он чаще сворачивает именно в ту сторону, в какую свернул ты, и вы неизбежно сталкиваетесь? Очень редко, чрезвычайно редко случается наоборот!» А потому, бальзак…

Я опять отключился.

— …натолкнувшись на удивительный пример, взяв за основу простой, но частый случай сталкивания на улице, я… поскольку я натолкнулся…

И пошел, пошел…

— На что вы все-таки натолкнулись? — не понял я.

Викентий Викторович включил репродуктор.

Сказал мне в ухо под грохот музыки из репродуктора:

— Я оч-чень энергичный человек!

— А радио вы для чего включили? — спросил я. — На всю катушку музыку пустили.

— Для аккомпанемента, — сказал он.

— Тогда ладно, — сказал я.

С какой стати лить мне воду в тарелку вместо варенья? Сплошная комедия — слезы даже у него на глазах появились. Так он, видите ли, проверял меня, вроде испытания устраивал. Как я буду реагировать на воду, сколько продержусь при своем мнении. В Америке вроде такие испытания устраиваются при поступлении на работу. При чем здесь Америка? Взять, к примеру, его теорию столкновения на улице, так я в ней ни шиша не понял. Каким образом он весь мир осознал по этой причине? Именно это он мне и доказывал. А пункты? Я чуть не умер. Но самое удивительное — воблу он мне каким-то образом обменял. Я принес домой малюсенькую воблочку, ничтожную рыбешку, а в карман он мне сунул крупную воблину! Когда же он поменять успел? Нет, даже интересно. Вот ловкач! Так суметь, я вам скажу — на редкость! Насчет энергии верно — человек он, сразу видно, энергичный. Везде, говорит, у него свои люди, куда ни сунься. Лоскутки на фабрике целыми пачками достает. Там ему эти отходы специально режут аккуратненькими пачечками, лоскуток к лоскуточку. Жаль, говорит, в последней партии красного материалу у них на фабрике не оказалось, перекрашивать пришлось и гладить, лишняя морока. В баках он и перекрашивал.

Дела с Викентием Викторовичем у меня пошли вперед. На его разные пункты, рассуждения я внимания не обращаю. Две тысячи обрезков притащил я домой, две толстенные пачки, работы по горло! Две тысячи штук, да в баках тысячи три. Сам не управлюсь — соседей привлеку, бабушку Аллахвердову, ей все равно делать нечего. После того как ей мячом в ухо попали, она даже в магазин не ходит.

Я вывалил на стол обе пачки, аккуратненькие красненькие бязевые лоскутки. Берешь лоскуток, ножницами чик-чик! — и флажок готов. Дальше накладываешь трафарет: кистью желтым по красному — «1 МАЯ». Пожалуйте, значок, прицепляй на грудь и шагай на демонстрацию! Два взмаха ножницами — десять копеек. Мазнул кистью по трафарету — десять копеек. Итого — двадцать. Две тысячи на двадцать плюс три тысячи на двадцать… То есть пять… Итого… Сплошные тысячи… Бабушка наверняка за пять копеек согласится, а может, и за три. Остальные мне. Сиди дома, стриги да кистью води. А там фабрика новую партию готовит. Еще за какую-то операцию процент мне полагается. Широкие перспективы на горизонте.

…Горелым несет на всю комнату. Мамина старая привычка: поставит на плиту, а сама на тахту заваливается. Любимое положение. Лежит носом кверху, а у нее там пироги горят и прочее. От картошки ровным счетом ничего не осталось, угли одни, вся кухня в дыму.

— Смотри, что у тебя на кухне делается, — говорю.

— Неужели, — говорит она, нехотя вставая, — человеку нельзя спокойно отдохнуть?

— Картошка сгорела, — говорю я спокойно (не впервые ведь).

— Она не могла сгореть: я только что легла, — говорит мать. (Обычный ответ.)

— А ты пойди посмотри, — говорю.

— Не надо меня расстраивать, — говорит мать.

— Никто тебя не расстраивает, просто-напросто картошка вся сгорела, дыму на кухне полно, сковородку я отставил в сторону.

Идет на кухню.

— Ай, ай, — слышу я, — как могло такое произойти, я только что вздремнула!

У меня хорошее настроение. Мне не хочется спорить. Не только что она вздремнула, это ясно.

Мать входит в комнату. Ложится.

— Ну, как картошка? — спрашиваю весело.

— Она уже становится на ножки, — отвечает мать, устраиваясь поудобней на тахте.

— Ну слава богу, я рад за вас, — отвечаю я.

Вполне мирный на этот раз разговор. Перекинулись словами из песни, и все. Так бы всегда. И мать довольна. Лежит улыбается. Новую картошку чистить не собирается. Опять же в рифму получается.

Отец будет недоволен, когда вернется. Картошка его сгорела.

Я никак не могу оторваться от своих лоскутков, копаюсь в этой куче.

— Это еще что такое? — спрашивает мать.

— Это бизнес, — отвечаю.

— Как?

— Деньги, — говорю, — вот как.

— Что ты еще надумал?

— Все отлично, мать, — говорю, — все отлично.

Она сейчас же вскакивает, рассматривает лоскутки.

С удовольствием объясняю:

— Значки на демонстрацию к Первому мая, прекрасный заказ, договоренность с организациями, большая сумма денег, можно поправить наше пошатнувшееся положение, работы хватит всем!

— Откуда ты их взял? — спрашивает.

— У директора ателье, мама, у директора ателье.

Хотя никакой он не директор, я это уже понял, а самая обыкновенная частная лавочка, а мне-то что!

Зря мать волнуется.

— Неприятностей, — спрашивает, — никаких не может быть?

— Какие там неприятности! Ну какие могут быть неприятности! Иди лучше свою картошку чисти…

— Не хватает еще новых неприятностей!

— Это у тебя всегда на кухне неприятности.

— Вот погодите, я уйду, и вы меня не увидите!..

— Тебе эта работа так понравится, ты от нее не оторвешься!

— Снеси-ка лучше этот хлам, откуда взял, я тебя умоляю… Господи, что он принес, что он принес! Зачем?! Мало у нас барахла в доме? Выкинь ты все это, я тебя прошу! Оставь мать в покое, я тебя умоляю!

Ничего не поняла! Совершенно ничего не поняла! Объяснял, что это бизнес, целый час объяснял — ничего не поняла!

Ну, не смешно? Да тут радоваться надо, плясать! Пускай себе ворчит, пускай! Спасибо еще скажет!

Вот где пошла работа! Штора меня хвалит. Целая фабрика на дому. Деньги, деньги, деньги! Нашей семье нужны деньги! «Адью, фердибобель! — как Штора любит выражаться. — Фердибобель, адью!» Сто штук старушка Аллахвердова забрала, трафаретит как миленькая. Соседи Нифонтовы — по пятьдесят на человека. Если справятся, еще попросят.

Тружусь вовсю. Два раза работу пропустил в парке. Черт с ней, с работой! Всю ночь сижу, хлопаю трафареты. Посплю немного утречком, снова сажусь — и пошло! Потрафаречу, потрафаречу, спину разомну и опять трафаречу. P-раз, крутанул — бац! Хлоп! Дальше, следующий, следующий, в сторону готовую продукцию, влево, так! Здорово получается! Денежки идут! Вжик-вжик — и денежки идут. Трлинг-тинг! — пожал-те! Бац-бац! — есть! Уважать меня надо, а не ругать. На руках носить, а не поносить. Лелеять и пестовать! А не пилить и бить!

— Да кто тебя бил-то? — говорит отец. — Хоть раз тебя били?

Вжик-вжик! Трлинг! Бац!

Ясно?

— Шел бы ты спать, — советуют родители.

— А денег не хотите ли?

— Да провались ты со своими деньгами!

Вот какие пошли разговорчики!

— Дай-ка мне, — просит отец. Не выдержал. Засел после работы, да так и уснул с кистью в руках за столом, уткнулся головой в значки, волосы растрепались, спит, а я трафаречу. «Иди, — говорю, — спать, отец». А он в ответ что-то непонятное бурчит. Я его поднял с трудом, повел к постели, он так и уснул во всей одежде.

Я уставал. Но спать не шел. Рука отваливалась, но я не шел спать! Погодите, погодите, я человек упорный! Я с места не сойду, пока положенное количество не оттрафаречу. Пачки убавляются, вперед! Считать потом. Сейчас не время. Нужно будет поглядеть, как там бабка Аллахвердова. Вперед! Главное — движение! Главное — вперед! Мать, не мешай, знаешь сколько здесь денег? Уйма! Отец, спи, я тебе помогу! Сто раз расплачусь за проклятую арфу! Я ее не специально ломал, но готов за нее расплатиться. Я не просил, чтобы меня на арфе учили, я не хотел, они хотели, их затея, так получайте свои деньги и оставьте меня в покое. Не останавливаться, главное — не останавливаться! Сутками работать, сутками! А еще говорили: ненужная, затея, эх! Своей головой надо думать, а не чужой! А ну-ка, мамаша, отпечатай сотню штук, хватит тебе картошку жечь! Закручивай кистью, не бойся, проще простого — ать-два! Есть! Второй! Бэмс-донс! Отлично! Все идет отлично! Сутками работать, сутками! Печатание идет полным ходом! Контора процветает на высшем уровне? Не спать!!!