Крым — Галлиполи — Балканы - Николай Карпов

Выйдя после обхода войск на середину строя, Главнокомандующий торжественно возложил на вновь пожалованных в кавалеры знаки ордена Святого Николая Чудотворца. После этого Врангель обратился с речью к войскам. Призвал их «держаться крепко, не поддаваться никаким увещеваниям». Говорил о том, что «недалеко то время, когда нас снова позовет Родина, и мы должны быть готовы»{106}. Закончился парад церемониальным маршем частей и подразделений. Впечатление у всех от него было огромным. Даже те, кто прожил с корпусом все время после высадки в Галлиполи, не ожидали такой внушительной картины. По словам очевидцев, у иностранных журналистов сквозь их официальную сдержанность прорывались слова: «Нам говорили, здесь беженцы, а это настоящая армия»{107}.

На другой день, 16 февраля, при большом стечении народа парад состоялся и в городе. В нем приняли участие все военные училища и школы, технический полк и другие части, расположенные в Галлиполи. Этот праздник произвел сильное впечатление на местное население, едва ли видевшее когда-нибудь подобное зрелище. Но самое сильное впечатление эти парады произвели, пожалуй, на самих офицеров и солдат корпуса. Они впервые после длительного перерыва увидели себя в сборе и ощутили себя армией. Без преувеличения можно сказать, что дни 15 и 16 февраля 1921 г. имели решающее значение в возрождении духа войск 1-го армейского корпуса.

Однако с приближением весны попытки врангелевского и кутеповского штабов поднять боевой дух войск снова натолкнулись на ожесточенное противодействие французов. Прежде всего это проявлялось в Константинополе, где у французского руководства оккупационных войск имелись серьезные возможности. Когда в День конной гвардии Врангель разрешил устроить торжественный развод караулов на территории русского посольства и консульства, а потом еще юнкера прошли с оркестром по соседней улице, у французов случился настоящий переполох. Верховный комиссар Франции генерал Пелле приказал Врангелю разоружить свой конвой и даже ординарцев. Когда же это приказание не было выполнено, последовало новое — очистить здание русского посольства от всех военных учреждений, а самому Главнокомандующему покинуть Турцию. Но дальше своей штабной яхты «Лукулл» Врангель никуда не поехал, что стало причиной недовольства министра иностранных дел Франции А. Бриана. В телеграмме генералу Пелле он заметил: «…я плохо могу объяснить себе, почему Вы не приняли до сих пор мер, которые я просил от Вас еще с марта месяца, по удалению генерала Врангеля, о котором Вам известно, что его присутствие в Константинополе является главным препятствием для роспуска его армии»{108}.

Французы пользовались любым случаем, чтобы создать впечатление полной зависимости от них русского командования. Попасть из Галлиполи в Константинополь и обратно теперь стоило больших трудов. Был случай, когда офицер штаба Кутепова, вызванный лично командующим оккупационным корпусом, был задержан в его штабе на три недели. Самому Кутепову, возвращавшемуся из Константинополя в Галлиполи, визу не выдали и вручили ее только на пароходе. Врангелю вообще запретили посещать Галлиполи и Лемнос.

В то же время внешне корректное отношение к русским французы сохраняли. В переписке французский комендант, обращаясь к Кутепову, называл его по-прежнему командиром 1-го армейского корпуса Русской армии и к большим праздникам направлял ему теплые поздравительные телеграммы. «Французские офицеры, — пишет в своих воспоминаниях М. Критский, — присутствовали на всех русских парадах и приглашали представителей русского командования на свои празднества. Особой корректностью отличались французские моряки. Командир каждого очередного дежурного миноносца, прибывавшего в Галлиполи, всегда делал визит генералу Кутепову и представлялся ему»{109}.

Несмотря на все эти внешние знаки внимания, у русского командования были основания сомневаться в их искренности. Выдача денежного довольствия не возобновлялась, и когда генералу Кутепову в январе наступившего 1921 г. прислали 125 турецких лир, он ответил, что отказывается их получать и возвращает обратно в знак протеста против задержки выплаты денег его подчиненным.

Попытки Врангеля качественно изменить отношение французского руководства к Русской армии терпели неудачу за неудачей. Поэтому он стремится привлечь на свою сторону как можно больше видных представителей русской эмиграции, чтобы использовать их авторитет в укреплении отношений с Францией. 11 марта 1921 г. он выступает с воззванием к русским людям, где говорит: «Долг государственных деятелей, воинов, ученых, земских, городских, торгово-промышленных и финансовых организаций — объединить свои силы на пользу нашего дела»{110}.

Чуть раньше, 2 января 1921 г., он направляет циркулярное письмо своим военным агентам в странах Европы, где замечает: «…не подлежит сомнению, что борьба с большевиками не закончена и Русской армии снова придется играть крупную роль в деле освобождения своей Родины» и требует от военных агентов, чтобы «…связь Главнокомандующего с войсками не прерывалась, и в нужный момент можно было бы вновь собрать на борьбу все наиболее стойкое и крепкое»{111}.

Большие надежды он возлагал на Русский Совет как организацию им управляемую и в то же время тесно работавшую с общественными и партийными организациями русских эмигрантов. 5 апреля 1921 г. в речи на открытии заседания Русского Совета он подчеркивает, что «первый долг Совета — возвысить голос в защиту Русской армии, над которой нависла угроза насильственного роспуска»{112}.

После этих действий нажим на военно-политическое руководство Франции со стороны русской эмигрантской общественности действительно усилился. Это подтверждают слова Верховного комиссара Франции генерала Пелле, сказанные им на встрече с русскими общественными представителями: «…поверьте, для меня нет более тяжелой задачи, чем русская. Я совершенно растерян, когда получаю ваши обращения ко мне. Я не настолько лишен сердца, чтобы не понимать вас, и приложу все старания, чтобы найти выход из положения»{113}.

Безусловно, действия Врангеля далеко не у всех русских за рубежом находили безоговорочную поддержку. Так, в письме военного министра Франции Л. Барту своему Председателю Совета министров иностранных дел сообщается о взглядах А.Ф. Керенского: «Он не предусматривает создание никакой организационной военной силы вне России»{114}. Это небольшое замечание несет в себе значительную информацию: за Керенским стояли все русские партии, от кадетов до эсеров.

Нужно было поднимать дух войск. Решили начать с малого — со строевых смотров и парадов.

У тех, кто посещал Галлиполи в это время, могло сложиться впечатление, что руководство корпуса слишком увлеклось показной парадностью войск. Но если учесть, что в Галлиполи дислоцировалось до 50 отдельных частей, отмечавших свои полковые праздники, прибавить к этому смотры и парады по случаю чисто военных праздников и приезда высшего руководства, то окажется, что таких событий было относительно немного.

Первый парад войск корпуса был устроен 9 декабря 1920 г. по случаю кавалерского праздника ордена Святого Георгия Победоносца. Тогда удалось привлечь небольшую часть войск. Но парад все же сыграл положительную роль. Первый по-настоящему большой парад состоялся в лагере 25 января 1921 г. в ознаменование праздника Богоявления. Он должен был пройти раньше, непосредственно в день праздника, 19 января, но из-за ненастной погоды его пришлось перенести. «Торжественный церемониал, установленный для этого парада, — говорится в издании 1923 г. "Русские в Галлиполи", — и отличный вид войск дали почувствовать присутствовавшим на параде французам и другим иностранцам, что в русском галлиполийском лагере не беженцы, а нечто совсем другое»{115}. Самое яркое впечатление и на войска, и на присутствовавших гостей, как уже отмечалось, произвел февральский парад по случаю второго посещения Галлиполи генералом Врангелем.

Постепенно налаживалась учеба войск. Занятия в частях должны были начаться еще в ноябре 1920 г., но тогда люди отказывались принимать в них участие. Однако после нового года, когда состояние всеобщей депрессии пошло на убыль, в подразделениях ввели утренние подъемы, вечернюю проверку, построения на всеобщую молитву. Еще раньше, накануне парадов и строевых смотров, наладили обучение пешему строю.

Как и Врангель, Кутепов рассматривал прибывшие в Галлиполи войска как основу будущей Русской армии, которая будет востребована в случае падения советской власти. Выступая перед руководящим составом корпуса 20 сентября 1921 г., генерал Кутепов заметил: «Русская армия должна продолжать борьбу за освобождение России. Корпус — кадр будущих ее формирований»{116}. Однако наладить регулярную учебу было очень непросто. При эвакуации из Крыма вывезти, как известно, удалось только стрелковое и холодное оружие. Кавалерия оказалась без лошадей, артиллерия без орудий, а технические части без машин и инструментов. Тем не менее 21 января 1921 г. вышел приказ приступить к занятиям в пехотной дивизии, а к апрелю, когда жизнь в корпусе более или менее пошла на лад, занятия стали носить регулярный характер. Уставы изучались более глубоко, пехотные части от одиночной подготовки перешли к ротным и батальонным учениям. Труднее было кавалеристам — не было ни лошадей, ни нужного количества шашек. В кавалерийских частях ограничились занятиями по разведывательной подготовке и рубке. Тяжелее всего было артиллеристам. В условиях полного отсутствия орудий и артиллерийских приборов решили проводить занятия на сделанных самостоятельно деревянных макетах. Но в основном как в кавалерии, так и в артиллерии вынуждены были заниматься по программам пехотных частей.