Солнечный огонь - Гусейн Гусейнов

Они стояли на срезе котловины - очередная порция человечины, новая партия заключенных, брошенная зимой 1932 года в ненасытную утробу "великой стройки" - Беломорканала.

- О, милосердный Аллах! - послышался позади тоскливый, полный ужаса голос. Статный, плечистый мужчина в засаленной ушанке и ватной телогрейке слегка обернулся и вздрогнул. Наверное, к их эшелону сибирских зеков, переброшенных сюда, в Карелию, в спешном порядке, этих присоединили ночью. Колонна вновь прибывших наполовину состояла из людей в чалмах, одетых в пестрые среднеазиатские халаты, на ногах виднелись остатки какой-то легкой войлочной обуви, а то и просто обмотки.

- Из красноводских лагерей, видать... Узбеки что ли? Во цирк привезли! На мороз! - сказал шепотом стоявший рядом парень и сплюнул.

Между тем конвой, распределив колонну новичков по партиям, погнал всех в сторону видневшихся на пригорке приземистых, наскоро сколоченных бараков.

"Э, да мне еще повезло", - усмехнулся про себя мужчина в телогрейке. Хотя - что такое "повезло" для зека? День прошел, а ты еще живой - это ли не удача! И все же думать так у него были основания: осужденный в сентябре 1930 года по статьям 72 и 64 УК Азербайджанской ССР ОСО при коллегии АзГПУ "за активное участие в антисоветском вооруженном восстании в селе Милах" и приговоренный к трем годам пребывания в концлагере, он еще до зимних холодов попал в Сибирь на лесоповал. Теперь морозами его не испугать... А эти-то, в халатах... Их привезли в зиму, на верную смерть.

- Абдуррахман, - чуть слышно окликнули его сбоку. Мужчина покосился на голос. Его сибирский солагерник Матвей, крестьянин из-под Тамбова, мыкавшийся за "вооруженное сопротивление советской власти" по исправительным заведениям уже не один год, скривил в злой гримасе губы.

- Видел?

Абдуррахман слегка кивнул.

- И чего покойников возют? Сразу бы закопали... Чего мучают людей? Матвей отчаянно мотнул головой.

Абдуррахман молчал. Да и что скажешь? На лесоповале они в землянках жили, а в них никакой мороз не возьмет. Да и валить деревья в тайге - не такая уж каторга, как оказалось, когда впереди ждал тот чудовищный котлован...

Бараки щелястые были, промерзлые насквозь. Стены изнутри - в инее. Нары в два, а то и в три яруса. Голые доски. Освещение - фитили из ваты, пропитанной рыбьим жиром. Посередине барака железная бочка, пробитая под печь. Если дрова не сырые - раскаляется докрасна, вокруг нее сушили портянки, их тяжелый дух застилает весь барак. На ночь бы сдать в сушилку мокрую рабочую одежду, так на голых досках замерзнешь окончательно. Вот и приходится спать в задубевших тряпках.

Пищу давали холодной. Хлеб черный, мерзлый, рубили на пайки топором. В баланде даже кости от рыбы не попадались, плавали лишь какие-то редкие зерна или гнилой горох, редко когда - картофель ная шелуха.

Работа - круглосуточно. Настоящее поле боя: то ночи штурмов, то день рекордов. Только тут открылось Абдуррахману, что такое настоящий лагерь. Неумолкающий мат, дикий шум перебранок блатных вперемешку с воспитательной агитацией. В неразберихе при взрывах скал - много искалеченных и разодранных насмерть. И только одно обращение, одна погонялка, одна присказка: "Давай! Давай! Давай!.."

"Канал должен быть построен в короткий срок и стоить дешево!" - таково указание товарища Сталина. Даже двух полных лет не отпустил вождь на строитель ство Беломорканала. Панамский канал протяженностью в 80 километров строился 28 лет, Суэцкий - 160 километров за 10 лет. А проклятый Беломорский - длиною в 227 километров - за двадцать месяцев! Ни дня отсрочки!

Начальство требовало выполнения плана любой ценой. Инженеры говорили: нужно делать бетонные сооружения. Лагерные чекисты отвечали: не хватит времени. Инженеры: нужно железо. Чекисты: замените деревом. Инженеры: нужны трактора, краны, строительные машины. Чекисты жестко парировали: на это валюты нет, делайте все руками рабочих. И делали. Так торопились, что проект составляли раньше изыскательных работ на местности.

"Каналоармейцы! Ударим по темпосрывателям!" - ветер треплет натянутый на шестах лозунг. Разносятся по котловану звуки играющего для поднятия духа каторжников духового оркестра, тоже состоящего из зеков. То рев трубы прорежется сквозь метель, то уханье барабана, то бряканье тарелок.

- Господи... - слышит Абдуррахман сдавленный шепот Матвея. На пару с ним они стараются поддеть ломами огромный валун. - Душегубка! Загнали нас сюда на погибель...

- Ты не надрывайся, не надрывайся, - в тон товарищу тихо бормочет Абдуррахман. - Руками маши, а не надрывайся, жилы не рви... Нам нужно выжить... Мы должны быть хитрее их... Слышишь, Матвей?..

И они слажено долбят и долбят железом окаменевшую землю, пока не поддается валун, нехотя сдвигается с места охваченный сетью, которую тащит костлявая бурая лошаденка.

Абдуррахман присматривается к низенькому худому мужичку в заплатанном бушлате. Мужичонка отчаянно покрикивает на свою доходягу-лошадь, но несчастное животное и так выбивается из последних сил.

- Земляк, земляк, - вдруг вскрикивает всегда спокойный и уравновешенный Абдуррахман. Он подбегает к мужичку, вглядывается в него: седая щетина, красные слезящиеся глаза, обожженное морозом лицо.

- Ты азербайджанец? - впервые за долгое время Абдуррахман говорит на родном языке и слышит в ответ родное: - Да, брат... Я из Зангезура...

- А я из Нахчивана, Абракунисский район...

Они смотрят друг на друга, и мужичок вдруг заходится кашлем, прижимает самодельную рукавицу к беззубому рту... Абдуррахман замечает на рукавице свежие пятна крови.

Увидав смятение на его лице, земляк криво усмехается:

- Вот так, брат... Съел меня лагерь. Чахотка... Уже четыре года, как я - зек. Здесь и умру. Я был учителем... Сам не верю - неужели был? Теперь меня вообще нет....

Он неожиданно приближает свое сморщенное от муки лицо к лицу Абдуррахмана:

- Ты понимаешь, брат, что с нами сделали?.. Ты слышал про Зангезур? Там лились реки крови... Армяне резали нас и жгли... Кто сопротивлялся - тот здесь... Они ничего не забыли... Ты понимаешь? Они меня через восемь лет достали... Если выживешь - помни Зангезур...

Абдуррахман ничего не успевает ответить, потому что к ним уже со всех ног бежит бригадир, матерясь и грозя дрыном*. Мужичок, чье имя даже не узнал Абдуррахман, суетливо ковыляет в сторону, подхватывает вожжи, начинает истошно понукать лошадь. Тяжело ползет по снегу валун. А они с Матвеем вовсю колотят землю около следующего камня.

______________ * Дрын - дубинка, палка (просторечие)

- Пайки лишу... В штрафном давно не загорали, вашу мать... - ветер доносит бригадирскую ругань и надсадный туберкулезный кашель земляка-азербайджанца.

Все плывет в сознании Абдуррахмана. Не замечает он ни бьющего в лицо колючего снега, ни того, что окончательно расползлись ботинки на ногах, и черные от мороза пальцы совсем онемели. Белый тонкий листок бумаги колышется, подрагивает у него перед глазами, тот листок, что показали ему в ОГПУ, написанный 12 октября 1930 года: "Дело № 0337. Выписка из протокола... По обвинению гражданина Абдуррахмана Гасан оглу Гусейнова, 32 лет, уроженца села Арафса Абракунисского района, беспартийного, неграмотного, лишенца... Приговорен в концлагерь сроком на..." И подпись: Орбелян, оперработник Нахчиванского отделения ГПУ.

Да разве с ним не так же получилось, как с этим его земляком, имени которого он не успел спросить? Не дал он вместе с односельчанами разорить армянским бандитам в 1918 году Арафсу. Затаились шайтаны! Ждали своего часа. И дождались. И от старой-то власти защиты не было, а уж новая и вовсе не жалела, ломала хребет народу почем зря. Для армян же главное - чужими руками жар загребать. То с царем, то с Советами. Как говорится, и с яиц шерсть состригут...

Мысли Абдуррахмана сами собой устремились в родное село. Как там теперь братья Аббас и Шакар? Как жена с маленькой дочкой? А руки механически работали ломом. И не чуял он, что почти босиком топчется на снегу.

Вечером в бараке кое-как растер и перевязал обмороженные ступни. Соседи по нарам где-то достали короткие войлочные чоботы, приспособил их поверх рваных ботинок. Повалился на шершавые доски. А не идет сон. В памяти - лицо земляка, уже тронутое смертным тленом, и сквозь храпы, вскрики, стоны во сне товарищей по несчастью как будто слышал он хриплый шепот: - "Зангезур... Брат... Реки крови лились... Помни Зангезур..."

Так и не понял Абдуррахман: то ли все-таки заснул, то ли какая-то таинственная сила наяву подняла его и перенесла домой в ту весну 1918 года. Ночь и чаша неба над головой, полная звезд. Со стороны Аракса тянет свежестью. Он и несколько десятков мужчин из окрестных деревень, вооруженные охотничьими ружьями, залегли среди деревьев на подступах к селу Салтах. Пастухи принесли весть, что дашнакские банды прорываются через горы в этот район. Старший, кербелаи Теймур, чутко прислушивается к тишине.