Дневники баскетболиста - Джим Кэррол

Сегодня вечером играли в клубе имени Хораса Манна[14]. Мы с Марком отправились пошляться после школы и прочесывали Центральный парк в поисках стимуляторов. Я встретил одного довольно надежного чувака, сказавшего, что у него есть какие-то мощные стимуляторы и транки, и мы купили по десять штук каждого... стимуляторы перед матчем, транки — после, поскольку мы думали пойти, когда все кончится, в «Штабы» и попить кодеинчику. Нам надо будет поутихнуть после интенсивной игры, чтобы получить максимальный кайф от кодеина. Трудно это передать на бумаге. Короче, перед встречей мы собрались в раздевалке употребить запас, ведь Энтон Ньютрон и Дэвид Лэнг тоже скидывались и желали получить свою долю. Я раньше таких таблеток не встречал, но тому челу я доверял, поскольку знал, он не станет нас наебывать прежде всего потому, что я знаю, где он живет, так что попробовал бы он нас кинуть. На ладони у меня лежали двадцать таблеток, точнее, капсул... десять красно-черных и десять бледно-розовых. «Кстати, Марк, которые из них возбуждающие?» — как бы между прочим поинтересовался я. Он вздохнул и ответил: «Я не спрашивал, думал, ты знаешь». Дело хреновое, как нетрудно догадаться. Тут вмешался Лэнг и заявил, что возбуждающие — это красно-черные, но он не берется утверждать наверняка. — «Ты точно уверен?» — спрашиваю я. — «Не уверен. Мне так кажется», — последовал ответ». — «А мне кажется, что возбуждающие — это розовые», — встревает Ньютрон. — «С чего ты взял?» — «Розовый ассоциируется у меня с чем-то легким и радостным, а цвет других — мрачный, будто бы они способны тебя убить наглухо». — «В этом что-то есть», — высказался Марк. — «Блядь! — не выдержал я, — Что за охуительная теория! Нембуталы — бледно-желтые, а с них убьешься так, что мало не покажется». — «Может, эти тускленькие — Секонал?» — «Нет, эти слишком светлые, а если цвет тусклый, значит, колеса убийственные». — «Херня». — «Да пошел ты на хуй». — «Ладно! Всем заткнуться», — я все-таки придумал, как разрешить спор. Мы придумали, как разберемся. Положили по таблетке каждого вида в шапочку Лэнга, Марк выберет, и мы съедим те, которые он выбрал. Он вытянул черно-красные, и после некоторых колебаний мы закинули по две штуки. Тем и удовлетворились, на минутку присели. Остальные игроки команды были уже наверху, тренер Дадли Дулитл послал за нами менеджера. Мы поднялись к нашим, раза по три забросили мяч в кольцо с целью разминки, и тут со всей дури прогудел сигнал, мы скучились вокруг Дулитла, чтобы он дал нам последние указания: «Становишься там, прикрываешь его, если столкновение один на один, применяем модель 3-2, которую мы отрабатывали... ля-ля-ля-ля...» Разумеется, мой обычный индивидуальный план игры заставляет эти советы мгновенно испариться. Его суть такова: «Если мне достанется этот злоебучий мяч, я его забрасываю, и пусть они применяют хоть миллион защит». Выходим на площадку, незамедлительно перегоняем Горацио Манна и занимаем место в центре, мы с Энтоном Ньютроном начинаем изо всех сил забрасывать крутые мячи и к концу первой четверти счет 23-16 в нашу пользу. Потом раздался свисток о начале второй четверти и во мне зашевелилось что-то странное, поползло по всему телу от головы к мизинцам на ногах. Когда объявили нарушение, я стремительно взглянул на Марка, Лэнга и Ньютрона. Марк приблизился ко мне и медленно пробормотал низким голосом: «Чую, понимаешь ли, что выбрал не ту пилюлю». Я уже понял. Двух мнений быть не могло — мы слопали самые депрессовые депрессанты, что есть на свете. В ногах появилось ощущение, что кто-то пробуравил дырки в верхней части бедер и залил в них по несколько галлонов жидкого свинца. Казалось, что на башку взвалили скалы Гибралтарского пролива... а Лэнг и Ньютрон посмотрели на меня выпученными глазными яблоками и кивнули с таким видом, будто говорящим: «Ты козел, что придумал эту хуйню с вытягиванием из шапки». Чувак забил штрафной, я двинулся подобрать мяч, но сумел оторвать ноги от земли лишь на полдюйма. Один игрок из команды соперников, которого в нормальное время я всегда обгонял со скоростью света, проплыл мимо меня и запросто забросил еще один мяч. Все стало печально и убого, за целую четверть мы набрали всего три очка. Когда прошло пол-игры, то мы едва стояли, нас сделали на восемнадцать очков. Внизу, в раздевалке, во время перерыва с нами побеседовал тренер Дулитл, которого не удивишь даже танком, въезжающим к нему в кабинет. На его разгневанном лице сменилось девять оттенков пурпурного, он велел нам четверым одеться, очистить помещение и в понедельник утром прийти вместе с ним на беседу к директору. Мы послушались... оделись максимально быстро, насколько нам позволяли рефлексы, свалили и сели на такси до квартала, где я живу, чтобы потом двигаться в «Штабы». Все одновременно срались насчет того, кто был прав, а кто нет, напрягались по поводу ожидающей нас в понедельник вздрючки и иногда вдруг начинали истерически ржать над тем, как все было смешно и глупо. Наконец, мы надолго замолкли, подъезжая к «Штабам», и первым лед разбил Лэнг: «Господи, вот бы я превратился в камень и забыл про всю эту фигню». Я взглянул в его сторону. Марк в это время похрапывал, этот козел полностью отрубился... «Лэнг, — покачал я головой, — ты настоящий гондон. Понимаешь, блядь, просто гондон».

Если ты ничего не делаешь, чтобы тебя заметили... я имею в виду, заметили по-настоящему, когда люди начинают на тебя пялиться во все глаза, то ты и не заслуживаешь быть в центре внимания. До этой идеи я сам додумался и она приложима не только к баскетбольной площадке. Хорошо выглядеть, когда что-то делаешь, столь же важно, как делать что-то хорошо; надо стремиться к первому и ко второму, если хочешь чего-то добиться. Заставлять смотреть на себя, когда ты где-то находишься, не значит выделываться, а притягивать внимание скромно, как бы ненарочно (но в то же время осознавая, что ты хочешь). Быть гепардом, а не шимпанзе. Оба они вызывают удивление, однако же шимпанзе приходится устраивать всякие выкрутасы день напролет, а осторожный гепард просто сидит себе, индифферентный ко всем на белом свете, или на секунду-другую пошевелится с важным видом. Например, когда ты на поле, все просто: бросаешь мяч в корзину, доставая в прыжке рукой до нее, ведешь его, передаешь пас из-за спины... делаешь суперфинт, сам по себе достаточно легкий (но чтобы остальным так не казалось), потом тебе дают пробивать штрафной, и ты идешь по линии, словно и не слышишь охов и ахов, на роже у тебя написано «что, не ждали», или «ну вы и придурки». Лениво смотришь под ноги, будто бы ищешь ракушку, которую стырил у чувака, тебя прикрывавшего. Кстати, мне самому непонятно, какого хера я пишу про это говно... один тип спросил мое мнение на этот счет. Не хочу говорить тоном уродов, типа Элен Гёрли Браун, поймите меня правильно, но если увидите, как какой-нибудь пидор ведет себя на площадке таким образом (легко придумать и другие способы добиться той же цели), вы поймете, что он за чел. Ну, ладно, на хуй. Просто сегодня было не о чем писать. Ни наркоты, ни траха. Гомосеки, опять же, сегодня меня не преследовали. Вот так, видимо, и начинают вести совершенно бездарные дневники.

Весна 65-го

Сегодня спустился в метро и решил забить на школу. Отправился прямо на Таймс-сквер, поболтался немного там. Подвалил на 42-ю, потусовался децл с джанки в Horn & Hardart. Они все любят сунуть пончик в кофе, а потом эту хрень жрать. Отыскал телефон, позвонил в школу, пообщался с секретаршей директора. Напиздил ей, что облевал весь дом, траванулся какой-то дрянью, и все такое. Предварительно допер, что говорить следует как можно быстрее, чтобы она не расслышала, как шумит оператор, и не просекла, что я не у себя дома. Вроде, она повелась, и я двинул шататься по улицам. Это большой плюс частной школы, поскольку в обычной общеобразовательной или католической звонить насчет таких дел могут только родители. А тут я сам набираю номер, и все ништяк, все счастливы. Помню одного чудилу, который посещал одну весьма строгую католическую школу, где было такое правило, что, если ты приболел, звонить и объясняться обязаны твои родоки. И в один прекрасный день мы затеяли забить на уроки, чувак пошел в пиццерию, набрал номер школы и выдал: «Добрый день, это мой папа. Ральфи Горнадо сегодня не будет на занятиях». Потом повесил трубку и сообщил мне, что все зашибись. Я ему только и сказал: «Ты, твою мать, просто придурок». Короче, я подвалил на 42-ю, решил взять в «Grand's» березового пива[15], и тут мне вздумалось поглядеть киношку. Захожу в одно место на 45-й улице, где никого нет, и у входа в кинотеатр стоит зашибенная телка, которой на вид под тридцатник, но все равно клевая. Поманила меня, и я приблизился узнать, что за этим последует. Сильно размалеванная, но видно, что не проститутка. Она предложила мне сводить ее в кино, а потом мы поедем к ней. «Еще у меня есть трава, котенок. Ты ведь любишь курить траву?» Ну, я, конечно, согласился, мы выбрали смотреть кино «Рожденный свободным». Как ни странно звучит, чувиха затащила меня на балкончик, а в целой секции ни души. «Понимаешь, зачем я выбрала этот фильм, — говорит она, — ради уединения». И с этими словами положила руку прямо мне на член и стиснула его. Я решил, что трахаться на балконе это круто, засунул язык ей в рот и началось. Все шло стремительно и замечательно, пока я не принялся гладить ее по бедру, и тут почувствовал неладное — до меня дошло, что у этой извращенки ЕСТЬ ХУЙ. Мне показалось, что сейчас, не сходя с места, сойду с ума, подскочил и, как ошпаренный, понесся вниз. Пробежал пять-шесть кварталов прочь от этого блядского кино, и меня продолжал бить колотун. Стал спускаться в метро, весь разбитый, однако по дороге решил сыграть несколько партий в автоматах, остановился и двинул в игровую галерею. Там ошивался парнишка, напоминавший латиноса-трансвестита, он подошел ко мне и спросил: «С тобой все нормально?» Я сказал, что сам не знаю. Что, блин, еще можно ответить после такого вот дерьмища. Он предложил на спор сбить восемь бегущих кроликов из десяти. Я вяло согласился, кивнув: «На пять баксов». Мы выложили бабло негру-служителю. Я попал десять раз. Взял у чувака лаве и свалил, сказав на прощанье: «Со мной все нормально». Какой я охуительный. Правда, с тем пидором я круто лажанулся.