Солмо - Андрей Алексеевич Панченко

— Командир, — позвал Баха — Спустишься в лабораторию карантинного модуля? У меня тут игрушка для тебя.

— Если это ещё один кусок непонятного стекла, который «ведёт себя подозрительно», — заранее предупредил я, — я тебя этим стеклом лично накормлю.

— Не стекло, — загадочно ответил он. — Маяк.

Вот тут я забыл про усталость, и уже через несколько секунд целенаправленно топал в логово нашего гения.

Лаборатория карантинного модуля была построена по принципу «если оно рванёт — база выживет». Толстые стенки, отдельный контур, свои энергоблоки и связь через десяток фильтров. Внутри — Баха, два оператора, пара техников и целый лес голограмм.

В центре, за прозрачным бронированным щитом, висела аккуратная, почти правильной формы «глыба» — что-то вроде сплющенного многогранника, с обломанными краями. Поверхность местами матовая, местами гладкая до зеркальности. По ней бежали тусклые маркеры сканеров.

— Узнаёшь? — спросил Баха, даже не поздоровавшись.

Я узнал. Та штука, которая всплыла среди обломков, когда мы пробирались от разбитого бота к острову, и которая посылала непонятные сигналы, что привлекли биотехноидов.

— Да. — Коротко ответил я, разглядывая загадочный объект — Это…

— Аварийный маяк, — закончил за меня Баха. — Один в один. Это «железка», которая генерировала тот сигнал.

Я молча подошёл ближе к щиту.

— Объясни, — сказал я.

Баха оживился, словно ему дали официальное разрешение блеснуть мозгами.

— Смотри. — Он вытащил ещё одну голограмму — объёмную модель. — Вот этот блок мы выковырнули из тех самых «венцов». Судя по всему, он стоял ближе всего к центральному узлу, который, как ты понимаешь, в хлам. Но у маяка… — он ткнул пальцем в участки модели, — … есть свой автономный контур питания и свой сенсорный блок. И свой крохотный вычислитель.

— Типа «чёрный ящик»? — уточнил Заг, появляясь в дверях. Похоже, инженер вызвал сюда весь руководящий состав базы.

— Типа «орало, которое орёт во все стороны: „мне плохо“», — поправил Баха. — Чёрный ящик — это про запись. А эта штука — про передачу.

Он махнул — и в воздухе повисла расшифровка сигналов. В этот раз — не просто полоски, а уже структурированные блоки.

— Я сравнил с тем, что «Скаут» успели записать, пока у него на хвосте висел черный корабль, как тот что тут кусками валяется, только целый. — продолжил инженер. — Совпадение по структуре — девяносто семь процентов. Разница только в том, что тот сигнал шёл в эфир, а этот — локально. Он, похоже, пытался докричаться до чего-то ещё. До сети. До других таких же. Неважно. Главное — это именно генератор аварийных пакетов.

— Ладно, — сказал я. — Где тут та часть, из-за которой ты позвал меня прямо сейчас, а не отложил доклад до утра?

Он ухмыльнулся.

— А вот здесь.

Над основной моделью всплыло ещё несколько слоёв — схемы, связи, комментарии.

— Командир, — вступил оператор разведдрона, который до этого молча сидел за вторым пультом, — мы прошлись по топологии. Сначала думали, что это часть общего мозга корабля. Ну, типа наш аварийный блок ИИ, только покруче. Но… не сходится.

— Почему? — коротко спросил я.

— Потому что у этого маяка нет выходов, — ответил Баха. — То есть он включён в систему, да. Он получает данные от датчиков корабля, от силовых блоков, от гипердвигателя. Но в обратную сторону — ни одного канала. Он ничего не может командовать. Вообще.

— Он только фиксирует и орёт, — подхватил оператор. — Ему сливают телеметрию и статус: «я лечу туда-то, у меня такой-то профиль, такие-то повреждения». Он это запихивает в стандартные пакеты и излучает. Но на управление кораблём он не влияет. Никак. Ни через прямые линии, ни через резонансные контуры, ни через поле. Мы проверили.

Я медленно перевёл взгляд с маяка на них.

— То есть, — произнёс я. — Все команды… куда лететь, как маневрировать, кого давить, кого преследовать — шли не отсюда.

— Вообще не отсюда, — подтвердил Баха. — Этот кирпич туп как пробка. Ум у него на уровне «сломан — ору». Не больше.

Кира, которая подкралась незаметно, фыркнула.

— Очень похоже на некоторых людей, — задумчиво сказала она. — Но продолжайте.

— Мы посмотрели дальше, — добавил Баха. — Полезли по трассировкам. Откуда к маяку приходили данные. И тут началось самое интересное.

Он вывел ещё одну схему — уже не блока, а фрагмента корабля. Линии, узлы, связки. Я, может, и не специалист, но даже мне бросилось в глаза: жёлтые области, помеченные как «жизненно важные для органики», просто отсутствовали.

— Где отсек экипажа? — спросил я.

— Нигде, — ответил Баха. — Командир, мы перегнали все возможные варианты. Нет ни одного модуля, который был бы рассчитан на биологическую жизнь. Ни по силам инерции, ни по теплоотводу, ни по атмосфере. Нет цикла жизнеобеспечения. Нет запасов газовых смесей, воды, питания, нет систем защиты от перегрузок для хрупких органиков. Ничего.

— Может, у них тела покрепче? — осторожно предположил Заг. — Ну там, кремниевые монстры на магнитных подушках…

— Даже так, — покачал головой Баха, — у любой материи есть пределы. Внутренние перегрузки во время манёвров, полей, переходов в гипер — такие, что обычный живой мешок, даже очень крутой, превратился бы в пыль. А тут никто даже не пытался что-то компенсировать. Всё заточено под железо. Под машины.

Повисла тишина.

— То есть, — резюмировала Кира, — на нас охотился… беспилотник?

— Мягко сказано, — криво усмехнулся Баха. — Я бы назвал это «автоматизированная платформенная система с элементами стратегического интеллекта». Но да, по сути — робот. Большой, злобный, умный, но всё равно робот. Без экипажа.

Я оторвался от голограммы и прошёлся по лаборатории, пытаясь уложить это в голове.

— Подожди, — я остановился и снова повернулся к маяку. — А кто тогда принял решение преследовать и атаковать наш «Скаут»? Кто выбрал именно нас?

Баха и оператор переглянулись.

— Вот это самое, — сказал Баха, — меня и пугает. Посмотри вот сюда.

Он увеличил участок схемы — не маяк, не силовая система, а какой-то странный «узел» на пересечении сразу нескольких контуров.

— Мы думали, что это и есть его «мозг», — продолжил он. — Но, судя по всему, это только интерфейс. Он рвётся наружу. Всё, что вы смотрели и считали «мозгом корабля» —