Прекрасная свинарка - Мартти Ларни

Я стала помогать мужу в управлении заводом и сразу заметила, что среди служебного персонала надо провести реорганизацию. Самое главное было найти способного заведующего рекламой, человека, который сумел бы продавать холодильники эскимосам и валенки неграм Центральной Африки. После тщательного отбора нам удалось найти такую человеко-единицу, молодого поэта, с малых лет страдавшего неизлечимым писательским зудом. Дело рекламирования печатных красок и клейстеров оказалось настолько близким его литературным идеалам, что он отдал все свои силы тому, чтобы ежемесячно зарабатывать приличное вознаграждение. Его поэмы были ниже всякой критики, но его рекламные тексты были оригинальны и достигали цели. Лучшим подтверждением этому явился возрастающий сбыт клейстера. В течение первого же месяца этот прирожденный мастер слова доставил нашему заводу увеличение сбыта на тридцать процентов и два вызова в суд за лживую рекламу, вводящую покупателей в заблуждение. Я была очень довольна деятельностью поэта Хеймонена и с радостью признала, что вовсе не обязательно поэту страдать безумием, хотя последнее часто помогает ему. Во всяком случае, его плодотворный труд, который, как говорят, питался каким-то вдохновением, заслужил признание, точно так же как в театре красивый поклон артиста всегда заслуживает аплодисменты.

Для повышения производительности и сокращения издержек на заводе необходимо было провести ряд значительных нововведений. Было приятно чувствовать себя сподвижником мужа и его товарищем по работе, оказывать ему поддержку и помощь и в то же время получать каждый месяц немалые прибыли, которые я тут же вносила в банк, естественно, на свой собственный счет. Однако, несмотря на ослабление всемирного кризиса и возрастающий сбыт нашей продукции, мы все еще находились в очень напряженном положении. Деньги не прибавляли счастья, но они обеспечивали удобства, а именно это нам и требовалось. Армас был идеалистом, у него всегда имелись в изобилии свежие слова, но зато — ни одной свежей идеи, которую можно было бы претворить в жизнь. А в наше время требовались действия, конкретные меры, ибо только на телеграфе платят за слова, а не за дела. Я взяла на себя обязанности заведующего сбытом готовой продукции нашего завода и пригласила на деловой завтрак издателей газет и художников. На неразвращенных художников завтрак подействовал, и они, все без исключения, стали сотрудничать с нами, но издатели газет и полиграфисты уже успели, видно, не раз позавтракать и пообедать в обществе генерального директора Сеппо Свина. И тут я узнала, что «Свин и компания» ввозят из-за границы дешевые типографские краски и поставляют их бывшим клиентам нашей фирмы. Мы теряли рынки. Не в состоянии более конкурировать со Свинами, мы вынуждены были покорнейше признать их власть и силу. О, я была уверена, что когда-нибудь они станут самыми внушительными покойниками на кладбище Хиетаниеми…

Мой обожаемый Ги де Мопассан когда-то сказал, между прочим (с присущей ему легкостью мысли), что наша жизнь — это постель: в ней мы рождаемся, любим и в ней же умираем. Мне очень хотелось бы к этому добавить, что многие важнейшие совещания между супругами проводятся тоже в постели. Здесь легче открыть спутнику жизни свою душу или же показать ему спину. Армас открывал мне свою душу. Он поверял мне свои заботы и печали, прося у меня совета и деликатно разведывая мое настроение. Однажды поздним вечером он с глубокой грустью сказал:

— Минна, ты была для меня доброй и все понимающей… гораздо больше, чем просто женой. Но все имеет свои границы, так и твое терпение, конечно.

Он ласково погладил мои волосы, помолчал минутку и тихо продолжал:

— Я должен тебе сто восемьдесят тысяч, но не знаю, когда смогу вернуть их. Моя фирма на грани банкротства. Если я не получу в течение двух недель шестисот тысяч взаймы, я погиб… И тогда все мое имущество перейдет к Свинам.

— Постарайся уговорить их, предложи сделку.

— Я предлагал, но они неумолимы. Минна…

— Ну?

— Можешь ли ты помочь мне?

— У меня на счету всего двести тысяч.

— А не можешь ли ты написать своей матери в Америку и попросить взаймы у нее?

— Нет.

— В таком случае моя песенка спета.

Голос моего мужа задрожал. Это было самое мрачное постельное совещание в нашей жизни. Я попыталась бросить хоть пятнышко света на уныло серый ландшафт его души и сказала:

— Сегодня я смотрела гороскоп, и он обещает одно только хорошее. Но, правда, с будущей недели.

Армас заставил себя улыбнуться.

— Ты оптимистка…

— Временами.

— Я тоже верил в лучшее в те времена, когда я сватался к тебе…

— Конечно, ты думал, что я богата.

— Нет, я рассчитывал на собственные силы. Но я не учел того, что Сеппо Свин будет моим соперником.

— Взаймы брать лучше всего у пессимистов, так как они уже заранее не надеются что-либо получить обратно.

Возникла долгая, томительная пауза, нагоняющая зевоту. Холодный осенний ветер забился в вентиляционный канал и там играл на своей жалобной флейте. С улицы донесся резкий вой пожарной сирены. Армас погасил свет, пожелал мне прекрасных сновидений, но спины не повернул. Мы старались как бы подслушивать мысли друг друга, сохраняя молчание и сдерживая вздохи. Наконец муж заснул, и через минуту раздался его громкий храп — этот неприятный сигнал спокойствия, после чего я уже заснуть не могла. Я разбудила мужа. Он встрепенулся, включил свет и стал испуганно озираться.

— Кошмар… Я заснул в неудобном положении…

— И храпел.

— Неужели? Да, кстати, что же там говорится, в твоем гороскопе?

— Только хорошее. Денежные дела устраиваются блестяще, новые знакомства, какое-то торжество и уже не помню, что еще.

— Значит, торжество? Неужто действительно торжество?

— Да, а что?

Армас потер глаза и, зевая, сказал:

— Я забыл передать тебе, что нас на той неделе приглашают на семейное торжество. Я не люблю семейные торжества.

— Я тоже, но ведь у нас есть обязанности. Горный советник Карьюла — мой троюродный брат. Мы не можем отказаться.

Согласно неофициальной статистике, в Финляндии тогда было сорок богачей, которые получали больше, чем успевали тратить. Горный советник Карьюла относился к их числу. Я с ним никогда не встречалась, но одна наша знакомая, госпожа С., которую называли «маленьким великаном» сплетен хельсинкского высшего света, так описывала его:

— Это седеющий пожилой мужчина, с холеной козлиной бородкой, юркими глазами и хитрым сердцем. Он способен по волшебству превращать леса Финляндии в бумагу, а бумагу — в ассигнации. Перед едой он пьет коктейль, ибо не может есть на пустой желудок; ездит специальным поездом, ибо не любит, чтобы ему мешали; гоняется за женами ближних своих, ибо собственная жена его уже до того загнана, что вынуждена скрывать свой возраст, свой вес и свое горе.

Вооруженная такими сведениями, я в сопровождении супруга появилась на вечере у горного советника Карьюла, в его роскошном доме, где уже собралось много народу, но мало людей — говоря словами одного известного циника. Вечерние туалеты и высшие ордена составляли внушительный реквизит этого торжества, где принятие пищи превратили в ритуал, а поглощение напитков — в тошнотворное зрелище. Поскольку этот вечер произвел крутой поворот в моей жизни и решительно повлиял на мою дальнейшую деловую деятельность, я считаю необходимым рассказать о нем несколько подробнее и тем самым пресечь всякие толки и анонимные слухи, которым никогда нельзя вполне доверять.

Я была одета в темно-красное бархатное платье очень красивого и, пожалуй, даже несколько смелого покроя. Платье было мое собственное, но украшение мне пришлось взять напрокат в ювелирном магазине Виландера. Люди вообще, как правило, о себе хорошего мнения, а я была прямо-таки довольна собой. Но Армас, бедняга, в своем тесном фраке, приобретенном еще в добрые докризисные времена, имел довольно жалкий вид.

Мне впервые довелось присутствовать на семейном званом вечере, где большие деньги и высокие титулы обменивались комплиментами. Взглянув на список приглашенных, я заметила, что у моего мужа был среди прочих гостей самый дешевый титул: экономический советник. Кстати, он оплатил этот титул своими кровными деньгами в то время, когда типографская краска и клейстер имели хороший сбыт.

Зубную боль и зависть очень трудно скрывать. Зубной боли я не заметила, зато зависть явственно отразилась на лицах гостей, когда меня усадили за пиршественный стол рядом с хозяином. Насколько верно сказано в библии: «Много званых, но мало избранных»!

Весьма избранными были также и слова, с которыми хозяин, приветствуя собравшихся гостей, обращался преимущественно ко мне. Я была не просто госпожой Карлссон, муж которой варил клейстер и читал вместо поваренной книги драмы Шекспира, а светской женщиной, американкой и божественной красавицей, которую надо бы держать под стеклом.