Прекрасная свинарка - Мартти Ларни

Итак, мой начальник был снова под хмельком. Лицо его имело цвет, характерный для алкоголиков: оно отливало черничной синевой. Прищуренные глазки, казалось, плавали в коньячной подливке, а липкий язык то и дело облизывал толстые губы. Рабочий день был окончен, контора закрыта, и никто уже не мог нарушить наш великолепный tete-a-tete.

Жаркий летний день еще продолжал сгонять пот, словно решил не оставлять недоимок на завтра. Генеральный директор снял пиджак и включил вентилятор. Он посмотрел на меня ласковым взглядом, ну, по меньшей мере так, как человек, желающий любить ближнего своего.

— Минна, — проговорил он, слегка запинаясь, — я вчера забылся, но все-таки не окончательно. Я помню еще вполне ясно, что обещал тебе повышение оклада. Это мы устроим при первом же удобном случае. А сейчас у меня имеется к тебе другое дело. Через неделю я еду в Лондон и хотел предложить, чтобы ты поехала со мной. Мне нужен переводчик… Ты ведь понимаешь, мое знание языков… Не стоит говорить об этом. Компания оплатит тебе проезд в первом классе, и, кроме того, ты будешь получать еще суточные. Но прежде…

Он встал и начал пожирать меня глазами. В это время распахнулась дверь и в кабинет вошел возбужденный Симо Сяхля. Он не решался признаться, что сказать ему самому нечего, и принялся излагать заимствованные у кого-то мысли.

— Я уже говорил нейти Баранаускас, что компания никогда больше не доверит ей представительства, — выпалил он, задыхаясь и глядя на меня с осуждением, а на своего двоюродного брата — с восхищением. — Мой долг — требовать, чтобы каждый сотрудник, каждый служащий нашей компании исполнял свои обязанности безупречно, так, чтобы на него можно было вполне положиться, чтобы каждый, так сказать, излучал несомненную надежность, идейное воодушевление, жертвенность и социальное мышление и чтобы…

— Да перестань ты! — раздраженно воскликнул генеральный директор. — Какого дьявола ты тут толчешься? Ведь контора закрыта, чего не идешь домой?

Симо Сяхля, жизнь которого состояла из одних лишь намерений, растерялся. Во избежание неприятной обязанности думать он обычно мгновенно усваивал мнения своего двоюродного брата, но тут уж никак не мог ожидать, что генеральный директор изменит свое мнение вдруг за какую-нибудь минуту.

— Я только думал… — попытался было оправдаться вице-директор, бросая на своего двоюродного брата умоляющие взгляды.

— Думал, думал! На одном думанье далеко не уедешь. Надо действовать. Понятно?

— Конечно, конечно… Я, кажется, ошибся. Когда ты говорил о вчерашнем поведении нейти Баранаускас…

У Сеппо Свина резко опустились уголки рта. Он не терпел, чтобы ему напоминали его собственные слова. Он воскликнул:

— Речь идет совсем не об этом, а о повышении оклада нейти Баранаускас. Я потому и позвонил тебе, чтобы ты попросил нейти Баранаускас остаться после конца рабочего дня.

Искренне признаюсь, мне было жаль Симо Сяхля, человека, который читал только газетные заголовки да лозунги.

Теперь он стоял перед своим властным родичем, побитый и беспомощный. Седина его волос отлично гармонировала с серостью его мыслей. Он был похож на человека, проигравшего все состояние на пари и в денежных лотереях. Он судорожно грыз только что отточенный карандаш и чувствовал себя глазом слепого и ногой хромого, как некогда Иов. Однако он не был бы великим эквилибристом на арене жизни, если бы и тут не сумел вывернуться с изумительной ловкостью. На его бледном, как восковая маска, лице возникла необычайно подлинная, искренняя улыбка, которая была адресована мне.

— Я совершенно того же мнения, что и генеральный директор, — проговорил он льстиво. — Нейти Баранаускас для нашей компании — бесценное сокровище. Где бы мы нашли корреспондентку, столь совершенно владеющую и английским и испанским, как нейти Баранаускас? Нигде. А кроме всего, она и финским языком владеет весьма блестяще…

Генеральный директор сделал нетерпеливый жест, мне казалось, что он сквозь длинную фигуру двоюродного брата видит висящую на стене карту Европы с Британскими островами.

— Хорошо, Симо, что ты согласен со мной, — сказал он сухо. — О повышении оклада я сам сообщу завтра в отдел заработной платы. Есть у тебя еще какое-нибудь дело?

Другого дела у Симо Сяхля не было. Он сказал мне какую-то пошлую любезность и вышел из кабинета. Я уверена, что он пошел срочно принимать аспирин. Видя всюду ложь и коварство, мне кажется. Он на следующее утро брился без зеркала.

Все, что еще можно было бы рассказать о вице-директоре Симо Сяхля и о его деятельности, было уже написано в хельсинкских газетах от четвертого октября 1947 года в связи с сообщением о смерти бедняги…

Когда генеральный директор убедился в том, что его любезный кузен покинул контору и в коридорах не слышно шагов уборщиц или вахтеров, он начал снова говорить о нашей заграничной поездке. Хотя я и читала несколько американских книг, в которых известные биологи писали о ненадежности мужчин, об их коварных охотничьих повадках, я все же поверила, что попаду в Англию благодаря знанию языков. С милой откровенностью я задавала своему начальнику вопросы о программе поездки, о времени отъезда, о гостиницах и о цене билетов. Он пересел на диван, разложил на столе карту и пригласил меня сесть рядом. Я послушно исполнила это указание, потому что в жизни бывают моменты, когда стоит уважать формальный авторитет, думая о будущем. Мой почтенный работодатель вытер со лба пот, обсосал усы и запыхтел:

— Минна… Ты согласна на мое предложение?

— Да, конечно, — медленно проговорила я в ответ. — Я готова, когда угодно.

Будучи прежде всего деловым человеком, он решил сразу же приступить к существу дела. В тот момент я еще не знала, что он представляет собой загадку, которую способна решить каждая женщина. И только когда мой начальник встал и отстегнул свои подтяжки, я поняла его намерения. Это был весьма определенный договор о взаимных расчетах, под которым он требовал моей подписи. Я начала спешно обдумывать план бегства. Он опустил шторы на окнах и стал совершенно спокойно, не спеша раздеваться. Как истинный педант и чистоплюй, он бережно сложил брюки по безупречной, только что заглаженной складочке и повесил на спинку стула. Так, вероятно, поступает какой-нибудь амнистированный дворянин, у которого все джентльменство в хорошо отутюженных брюках. Я схватила сумочку и встала. Он подкатился ко мне, как смешной маневренный паровозик «кукушка», и схватил меня за руки.

— Минна… Минна… Я люблю тебя.

Он попытался было поцеловать меня, но из-за своего маленького роста не смог дотянуться. Я с трудом удерживалась от смеха. Положение было действительно комичным: коротенький пузанчик, ниже меня на целую голову, признавался мне в любви, страстно ожидая так называемой взаимности, и для большей выразительности своего искреннего чувства снял брюки! Только желе задрожало бы перед ним.

Я оттолкнула его и сказала, что его бестактность отчасти можно понять, поскольку он много пил в последнюю неделю и был уже не способен оценивать свои поступки. Но сердцеед-коротышка не внял моим разумным доводам. Пример французского «маленького капрала» сделал его финским самолюбивым капралом-дельцом, который пытался своеобразным артиллерийским залпом забросить меня на Британские острова.

— Минна! — шипел он почти свирепо. — Это вовсе не шутки. Я нисколько не пьян… Я люблю тебя, люблю! Неужели ты не понимаешь?

Скудоумные цензоры любовной жизни не смогли бы произнести слово «любовь» со столь выразительной интонацией, с такой страстью и злостью, как он. Наконец мой начальник вспомнил пословицу: «Кто смел, тот и съел». Меня чуть не стошнило. Я быстрыми шагами направилась к двери, но он бросился за мной и вцепился в меня, как в своего злейшего врага.

— Минна! Ты не уйдешь! Подумай о своем будущем!

— Пустите меня! — воскликнула я.

— Нет, Минна, ты не можешь так уйти. Неужели ты не веришь, что я тебя люблю? Если ты будешь сопротивляться, я возьму тебя силой…

Он хотел укусить меня за руку. Тогда я вышла из себя. Точно рассчитав удар, я направила его в нос противника, и Сеппо Свин опустился на колени, словно школьник на исповеди. Сама того не желая, я, видимо, повредила этот толстый нос, и насыщенная алкоголем кровь потекла из ноздрей, сделав черные усы красными. Теперь мой шеф уже не заговаривал ни о любви, ни о повышении оклада, ни о заграничной поездке. Зато он не скупился на восклицания, которые невозможно было бы опубликовать ни в одном печатном произведении. Какой-нибудь порочный филолог мог бы почерпнуть из этого словесного фонтана всю терминологию разврата и сквернословия. Но, как сказал один мудрец: «Бойся мужчину, который говорит, что ненавидит тебя, ибо ярость его любви может вспыхнуть в любой момент!»

Так вышло и на этот раз. Он стер кровь с усов и губ, с трудом поднялся на ноги и снова начал доказывать подлинность своей любви.