Теорема тишины - Александр Дэшли

после дождя земле, о таинственных всплесках воды, когда дикая утка, стремясь укрыться в своем камышовом чертоге-лабиринте, ненароком неучтиво напоминает воде, что она осязаема, а фортепианная стрекоза задевает коричнево-золотым крылышком темно-голубую рябь на воде, и становятся слышны все новые и новые незваные ноты.

— Ты зачем меня сюда привела? — спросил я, наконец.

— Я вот что тебе скажу, — почти сердито заговорила она. — Ты думал хоть раз, что глядя на закат вот так, с холма, можно по цветным полосам посчитать, который час?

— Так и есть, — говорю. — Это как с кольцами на срубе дерева.

— Или как с кругами на воде. Ими тоже можно измерить время: когда бросили камень, с какого расстояния, с какой силой. Это физика. Если тебе известно что-нибудь одно, можно узнать и все остальное. Ты хорошо должен это знать, ты же построил дом.

— Ну и что теперь?

— Ну и то, что если от чего хочешь оставить только самую-самую суть, то все будет до того похоже одно на другое, что не останется вообще ничего непонятного. Ты же учил в школе какой-нибудь язык?

— Я не помню.

— Учил, конечно. В любом языке есть набор самых простых, самых древних корней. Это и были когда-то слова. Раз-два и обчелся, понимаешь?

Я уже начинал злиться не на шутку. Если только дать ей волю, она заговорит до смерти кого угодно. А я хотел посидеть в тишине, полюбоваться закатом — и только-то. Высохшая осенняя трава вокруг была похожа на несыгранные ноты в пожелтевшей музыкальной тетради. Заходящее солнце, ветреное, светло-красное, тревожное, делало нас невидимыми среди этих хрупких свистящих стеблей и их теней. Анни морщилась и отводила рукой травинку от щеки, но никак не могла решиться сорвать.

— Вот ты спрашиваешь, откуда взялась дорога, — продолжала она. — Я тебе объясню. Это очень просто и очень понятно.

Она растопырила свои крохотные солнечные ладошки и принялась говорить, говорить, и я так и не успел рассказать ей, что сам уже все понял про эту дорогу.

— Закрой глаза, — командовала она. — И послушай.

Я закрыл глаза, но слышал только ветер. Очень скоро этот маленький одичавший зверек превратится в настоящее чудище, которое сумеет пустить землю вспять, переменит погоду — и начнется зима, подумал я.

— Что ты слышишь?

— Я слышу ветер в траве, Анни, ты же сама знаешь.

— Нет! Я не знаю. Ты слышал когда-нибудь, как шелестит дождь над городской улицей? По ней едут автомобили, из-под колес летят грязные брызги, капли стучат по лобовым стеклам. Или вот еще: представь себе море во время прилива. Волна набегает на песок и на гальку — разве это не тот же самый звук?

— Ну, пожалуй, — неуверенно ответил я. Она говорила мне о вещах, о которых я не имел ни малейшего понятия, не хотел иметь.

— Не «пожалуй», — строго сказала Анни. — А именно так. Это точь-в-точь такой же звук. Но и это не все… Тебе приходилось слышать, как пересыпают какую-нибудь сушеную фасоль или чечевицу из банки в банку? Осенью в деревнях на кухнях в вечном степном сквозняке заготавливают на зиму целую прорву крупы и бобов. Ты сам тратишь на это уйму времени каждую осень!

— Правда, — кивнул я и открыл глаза. — Ну так а суть-то в чем?

— А суть, — торжественно отвечала Анни, — в переменах. В превращении одного в другое. Выглядит по-разному, а в сердцевине — одно и то же.

Тут я впервые отчетливо осознал, что Анни несет полную околесицу. Но так ли это было на самом деле? И я, затаив дыхание и не шевелясь, наблюдая за бесшумным полетом птицы, чуть задевающей крылом отцветшую травяную гладь, посмотрел вниз с обрыва и подумал: а вдруг и вправду она в чем-то права, и все эти вековые черные ели до небес — не что иное как сверкающие небоскребы в огромном мегаполисе, или гигантские темно-зеленые морские валы с острыми страшными гребнями, или шпили рыцарского замка, окруженного болотистым рвом. И неужели мои опадающие кленовые листья — это письма о чем-то печальном, принесенные поутру почтальоном, или выхваченные ветром из рук яркие афиши маленького кинотеатра, недавно открывшегося в небольшом приморском городе, или сорвавшиеся знамена побежденной армии на поле кровавой средневековой битвы? И сквозь тонкие стены, почти прозрачные, слышны все разговоры, скрип отодвигаемых стульев, треньканье мокрой посуды, хлопанье балконных дверей, взволнованное сопение закипающих чайников. Можно перестукиваться, и можно даже отважиться выйти из собственной комнаты и постучать в соседнюю дверь — как делает Ланцелот, когда ему становится скучно без Профессора.

Мне не понравились эти мысли. Сам бы я до такого никогда не додумался и теперь чувствовал себя так, как будто Анни обманом залезла ко мне в голову и беспардонно расселила их там, как собственных друзей.

— Напрасно мы сюда пришли, — сказал я. — Земля холодная, ты наверняка простудишься. Вы вообще не больно-то следите за своим здоровьем, так и норовите заболеть. А у меня не такой уж большой запас малинового варенья, между прочим, и мне, кстати, тоже хотелось хоть немножко его поесть.

Анни внимательно смотрела на меня своими маленькими глазами с тоненькими, едва заметными морщинками в уголках и недовольно поджимала губы.

— Пойдем, Анни, пойдем отсюда, — добавил я нетерпеливо и потянул ее за руку. Начинало темнеть, и мне становилось неуютно под просторным небом, по которому неаккуратно, как осколки разбитой тарелки, рассыпались острые асимметричные звезды. Мне казалось, что от их света в воздухе остаются длинные тонкие царапины. Никогда еще мне так не хотелось домой, спрятаться под волнующейся хвойной крышей, почувствовать, как меня до кончиков пальцев пробирает тепло моей вздыхающей и скрежещущей сосновой берлоги, захваченной переменой ветров. Я понял, что со дня на день непременно выпадет первый снег.

Мы с Анни вернулись к ужину и застали всех за столом. Это было необычно: с приходом осени все привыкли таскать тарелки прямо к себе в комнаты — ни у кого не было охоты общаться с остальными, тем более со всеми сразу. Каждый был сосредоточен на чем-то своем, но понял я это только сейчас, снова увидев их вместе, как в теплые летние вечера, когда никто не закрывал на ночь окон и все так чудесно, по-идиотски, чуть ли не до слез радовались вернувшемуся с прогулки псу, и еще были эти чересчур красивые стихи, которые чуть что принимался читать наизусть Профессор и потом не унимался