Теорема тишины - Александр Дэшли

ветер, из-под колес летели мелкие желтые березовые листочки, а потом, когда она скрывалась за поворотом, снова ложились на землю, на влажные следы от шин. Я вспомнил, как что-то уютно гремело в багажнике, пока машина грузно переваливалась по ухабистой весенней дороге, застревая колесами в ямах, наполненных талой водой, которая становилась золотистой в вечерних лучах, — машина была до отказа набита то коробками с гвоздями, то обоями и банками с краской, то мешками с гречкой и сушеным горохом, то жестянками с консервами, то ящиками с книгами. А потом, когда дом был достроен, я приучился ходить пешком и думать забыл обо всех дорогах на свете. Сколько колючего бурьяна выросло с тех пор по обочинам и сколько новых ям появилось в колеях! Жаль, что дорога не исчезла совсем прежде, чем я ее увидел, — но ведь она исчезнет, непременно исчезнет, просто нужно еще немножко подождать. Я остался доволен тем, как быстро мне все это стало безразлично.

Я вернулся в дом, снял с полки заварочный чайник и стал укладывать в него собранную мяту. Ходить по дому приходилось осторожно — всюду, куда светило полуденное солнце, Лидия расстелила молочно-прозрачную чертежную бумагу, которая издавала какой-то небумажный, оглушительный стеклянный хруст, стоило к ней прикоснуться, и разложила на ней яблоки, нарезанные дольками. Яблоки чернели на солнце, желтели, краснели, сморщивались, и когда они совсем высыхали, Лидия перекладывала их в трехлитровые банки, а банки выставляла на печку. И все равно яблоки не кончались и не кончались. Сушеными яблоками были набиты карманы у всех: в моем зеленом стеганом пуховике, в пестрой хлопковой накидке Анни с голубой бахромой, в полосатом халате Профессора и в кожаной куртке Ланцелота, и все без конца доставали их оттуда и грызли, перебивая себе аппетит. Яблоки кололи язык и почему-то не надоедали. Те, что не влезали в банки, Лидия собирала на нитку и развешивала над столом, как праздничные гирлянды. И все равно яблоки не кончались и не кончались. До сих пор у меня в карманах остались яблочные крошки, и я все никак не могу найти способ их оттуда вытравить: карманы-то не выворачиваются, как назло.

Я взял чашку с чаем и понес к себе, и на лестнице услышал, как пошел дождь — медленный, холодный, неожиданный осенний дождь, которому обрадуется Анни в своей маленькой комнатке с окном во всю стену и от которого опять разболится Ланцелотова нога. Я постучал в его дверь и громко сказал:

— Все таблетки я переложил в нижний ящик в кухне, анальгин с аспирином тоже, так что не буди никого среди ночи!

— Ладно, ладно, — проворчал он в ответ из-за двери. — Иди себе куда шел.

В моей комнате горела одна лампа, из-за дождя ее свет на подоконнике дрожал и расплывался, и от этого она становилась похожа на какой-нибудь встрепанный осенний цветок — на астру или на хризантему. В глубине леса поднялся гул, такой мерный и могучий, что сердце даже ощутило в нем родственность.

Утром я как раз готовил омлет и гренки, и вдруг выходит ко мне Анни и говорит:

— Бросай это все, пойдем со мной.

Я отвлекся на нее, и раскаленное масло брызнуло мне со сковородки на локоть. Я поморщился.

— И нечего строить мне такие рожи. Говорю, выключай газ и пошли, я тебе покажу кое-что существенное.

Я смотрел на нее и думал о том дне, когда она пришла. В этом своем красном дождевике, в длинной темно-зеленой юбке, которая вся насквозь промокла в высокой траве на лугу, липко обмоталась вокруг ее ног, и к мокрому подолу пристали голубые лепестки цикория, желтые лепестки лютиков, какая-то фиолетовая пыльца, наверное, от полыни, а в складках ткани прыгали кузнечики. Дождевик не защищал ее от воды, и она раскрыла над головой черный мужской зонт, а ветер чуть не вырвал его у нее из рук, и ей пришлось ухватиться за него обеими руками, а трава вокруг все гнулась и гнулась под тяжестью капель, и шелестела, и неуловимо меняла цвет, как перламутровая. Ей было так трудно идти против ветра, но она все равно пришла, пришла ко мне в дом, как будто знала заранее, куда именно нужно идти. Разве это не поразительно?

— Лидия, дожарь, пожалуйста, омлет, — крикнул я в Круглую комнату. — Тут чуть-чуть осталось.

Воздух в Круглой комнате был насквозь пронизан косыми солнечными лучами густого абрикосового цвета, и я не разглядел толком, там ли вообще Лидия. Но какая разница? Я сдернул с плеча клетчатое полотенце, положил рядом с плитой и пошел следом за Анни. Она убрала свои короткие светлые волосы в хвост, некрасиво сгорбилась от холода под накидкой с голубой бахромой и почти всю дорогу рассеянно грызла сушеный яблочный ломтик.

Она провела меня через лес, через выцветшее коричневое поле, заставила вскарабкаться на какой-то высоченный холм и за все прошедшее время не проронила ни слова. На вершине холма она постелила свою накидку, уселась на нее и сказала, серьезно так:

— А летом здесь было пруд пруди земляники. Ползаешь по земле с голыми коленками и изо всех сил стараешься не попасть ладонью в муравейник, но все-таки ползаешь, потому что ее видимо-невидимо. И она слаще — ближе ведь к солнцу.

И почему ее вечно тянет в эти бесполезные воспоминания о лете?

— Откуда тебе знать, — пожимаю я плечами. — Тебя тогда здесь еще не было.

— Да перестань, — отвечает. — Посмотри вокруг, посмотри только. Видишь, там вдали лесные верхушки как будто темнее? Там твой дом.

С холма видны были нескончаемые лесные дали — они ниспадали друг в друга линиями горизонта, как синие морские волны, и раскрывались передо мной, словно страницы в книжке, одна за другой — от черно-фиолетового, елово-хвойного, до самой нежной подоблачной голубизны, такой, что сам небосвод казался всего лишь новой глубиной бездонной чащи.

— Ты видишь, эта земля уходит из-под ног как будто спиралью, — сказала Анни. — Как раковина улиточья, смотришь — и в глазах рябит. Как зыбучий песок, — наступил и уже нипочем не выбраться. Так и с тобой. Тебя вечно туда затягивает, так?

Да, Анни, точно так: один виток, другой, третий, и так без конца, нельзя взглянуть и не подумать обо всем сразу: о берегах, оплетенных бело-желтыми, похожими на свечи водяными цветами, — зигзагами, по самой кайме из крапивы и осоки, по корягам и отражениям облаков, об элегантных черных улитках на малиновых листьях, о лунных следах конских копыт на мягкой