Снимается кино - Эдвард Радзинский

Нечаев. Это называется пародией.

Трофимов. Я знаю, что это пародия. Кирилл Владимирович знает. И ты знаешь. А кто-то может и не знать. Короче, был джаз, нет джаза. Затем эпизод «Ночью». (Пьет) Когда твои герои, говоря деликатно, сходятся… И сам факт, что твои герои быстро сходятся…

Движение Нечаева.

Да нет, я все понимаю, что этот эпизод нужен и что этот эпизод хороший и тэ дэ и тэ пэ. Но эпизод может быть воспринят как воспевание… Я нарочно сейчас все утрирую и разговариваю с тобой, как идиот…

Нечаев. А может быть, ты как-нибудь иначе будешь со мной разговаривать?

Трофимов. Не надо демагогии, старик, а то я уйду. Короче, этот эпизод ты вырезаешь.

Нечаев. Это ты вырезаешь…

Трофимов (ласково). Нет. Это ты. Я тебе советую, а ты уже вырезаешь… Но это все частности. Эх, если бы дело было только в ножницах… Хороший коньячок! Армяне умеют это дело. Знаешь этот анекдот? «Кто такой Дарвин, знаете? Грузвин — знаю. Арменвин — тоже знаю, а Дарвин…» (Смеется) Эх, Федюха, коза-дереза, упрямые глаза… Модно, чтобы молодые ошибались, и были малоидейными, и не уважали отцов.

Нечаев. Дорогой, мне скоро тридцать. Это, деликатно говоря, не совсем молодость. И отцов у меня в картине нет…

Трофимов. Найдутся. «В Греции все есть». Потому что в картине у тебя все уязвимо. Начиная с темы. Про что твоя картина? Про любовь… Я опять буду сейчас говорить с тобой, как идиот. Ты не обращай внимания. Про какую любовь? Не про ту. Почему не про ту? А потому, что про любовь. Личная тема не в моде. Ты посмотри, как радиоприемник на тебя уставился. Укоризненно смотрит. Вон, зеленый глаз выставил, как кот. У, кот-котофеич! Совестно ему за тебя! В мире столько событий. Масштабных. Строительство ГЭС, открытие какого-нибудь сигма-альфа-гиперона. Огромен мир! А ты жизненный фон сузил — любовью занялся. Узкая у тебя тематика, Федя! Как полоска света, падающего из-за двери!

Нечаев. Это ты уже «там» выступаешь?

Трофимов. Да, уже «там».

Нечаев. Я тебе «там» отвечу. Любовь… (Остановился) Ладно! Тебе ведь абсолютно наплевать на любовь… как и на масштаб, впрочем…

Трофимов. «Оправдаться — это можно, да не спросят — вот беда!» Идет студеное время. И пройдет только верняк. (Вскочил. Вдруг выкрикнул дискантом) Лупит дождик — хорошо; бьют по морде — хорошо, все на свете хорошо! Вот что пройдет! Ты понял?

Нечаев. Ты выпил.

Трофимов. Мне нравится твой фильм, Федя. В нем что-то есть. Я люблю твой фильм, как любят уродца, как любят дефективного ребенка только за то, что он твой сын. Я разрешил твой сценарий, и я его люблю! И, любя, говорю: сейчас не время. (Вскочил) Иди к черту! Короче… Ты не будешь подставлять под удар себя и меня… Даю тебе мысль, а ты держи ее за хобот; ты пишешь бумагу: «В связи с тем что заболела актриса тра-та-та… Да и жизнь властно ворвалась в мои творческие планы, тра-та-та-та… прошу разрешить мне внести поправки в сценарий, для чего прошу съемки картины приостановить временно…». Подпись, и все. (Засмеялся. Нечаев тоже) Ну, что ты смеешься?

Нечаев. Как я все-таки тебя знаю… А тебе очень трудно… Ты хочешь быть сразу начальником, карьеристом и человеком… Это… не выходит. Потому что по натуре ты — ни то ни другое ни третье.(Усмехнулся.) Прости!

Трофимов. Ничего.

Нечаев. А про личную историю я сейчас тебе расскажу. Как обещал. Потому что тогда нам будет легче с тобой договориться. Значит, так. Есть человек… вернее, не человек, а режиссер. Это — на пути к человеку. И сей режиссер мучается.(Насмешливо.) Постоянная проблема: так он творит или не так. И хочется ему с кем-то поделиться. Пей, проехали! И в перерывах приходит жена. Скучная, издерганная. Ну, в общем, жена. И в результате он поделился своими творческими исканиями…

Трофимов. С красивой девушкой.

Нечаев. Ты догадлив! И кончилось бы все это… Ты опять догадлив… тем, чем должно кончаться… Но когда она протянула свои руки и говорила: «До свиданья! До свиданья!» — за это нужно было на колени встать, а он не мог. Потому что в этот момент он вспомнил, что всего десять лет назад его жена была точно такой же потрясающей девушкой. И он так же смертельно любил ее руки, ее колени… Ну почему все это ушло?!

Трофимов. А дальше… с девушкой?

Нечаев(Помолчал.) Да… Зачем я тебе это рассказывал? Да. И в результате всего происшедшего наш режиссер стал мучиться втройне. Он уже не только не знал, как снимать, ему вдруг показалось, что он не знает, что снимать. И он стоял над раскрытым чемоданом и думал: «А кому нужна вся эта история о любви? Любовь, даже самая несчастная, — это все равно праздник… Это так — история для восемнадцатилетних! А вот есть другая история, она наступает потом, когда начинается семья. И один интеллигентный человек превращает жизнь другого, тоже интеллигентного и когда-то любимого, чудного человека… в нечто обыденное и сварливое. Он убийца! Ты понимаешь это? И может быть, об этом надо снимать. О конце «праздника». (Вновь насмешливо.) И опять он начал мучиться. И наступила полная неуверенность. И все это было правильно. Потому что это вызревание какой-то истины. А это — неуверенность и муки. «Семя, чтобы прорасти, должно истлеть!» Но все это понятно… Речь о другом. О том, как в разгар всех этих поисков, мучений приходишь ты — и все прекращается. Оказывается, все эти поиски от лукавого! с жиру! А все гораздо проще: к черту творчество! Нужно думать о том, чтобы выжить! Чтобы чудом доснять до конца! и только! и больше ни о чем!

Трофимов. Я…

Нечаев. Стоп! Спасибо тебе. Мучения прекратились. Ты поверь! Есть трезвость, и есть ясность. История о любви, о двух руках, тянущихся над миром друг к другу, прекрасна. И я ее досниму до конца, ты уж мне поверь!

Трофимов. Как ты себя заводишь. Но ты мне тоже поверь. Как сказал старый Тарас: «Я тебя породил, я тебя и…(засмеялся ) убью!» Так он сказал. И еще запомни, ты — режиссер, другой профессии у тебя нет. И если ты начнешь со мной бороться…

Нечаев. Слушай.

Трофимов. Ты видел, как струхнула Кирьянова? А ты ведь на нее надеялся, старик? И вообще, вспомни время, когда художнику говорили: «Делай!» И он отвечал: «Будет сделано!» В этом было свое рациональное зерно.

Нечаев. Интересно. Ты сидишь в моем кресле. В моем доме. Пьешь мое вино. И при этом меня же пугаешь. И ты абсолютно уверен, что я испугаюсь. У тебя даже мысли нет, что я могу не испугаться.

Трофимов(насмешливо ). Конечно, муки, которые я смогу тебе доставить, — ничто по сравнению с творческими муками, которые ты испытываешь во время работы.

Я все это понял, я все это знаю. Но я все же надеюсь на тебя. Понимаешь, старичок, есть милое русское выражение: «Болтаться, как дерьмо в проруби». Сейчас ты завелся, и тебя бросило к одному краю проруби. А ты остановись, подумай… и не спеша… передвигайся к другому краю. Короче, мое дело на тебя надеяться, и я надеюсь.

Звонок в коридоре. Движение Нечаева. Пауза. Новый звонок

Не бойся! Если это твоя красивая девушка, я умотаю. Ах ты, кот! Старик, ты кот! А еще говорил: «Пожалел». Ну да что там, все мы грешники! Только советую: делай что хочешь, а с Ингой не расходись! Она хорошая. Это бывает не так часто.

Нечаев молча встает и выходит. Возвращается с Женой. Она тщательно причесана. В новом платье.

Здравствуйте, Инга!

Жена. Коля! Как хорошо, что вы зашли… Ой, накурили! Накурили-то как!

Нечаев. Мы вообще не курили.

Жена. Да. Значит, мне показалось.(Кокетливо.) Ах, вы пили без меня! Не могли меня обождать… Сейчас мы поставим чай.(Уходит.)

Ее голос: «Когда мужчины остаются одни…»

(Возвращается.) Да, что же я хотела?.. Ах да, Коля, вы не обидитесь, если мы вас в другой раз позовем, а то мы вас не ждали…

Трофимов(засмеялся ). Конечно, не обижусь, Инга. Ну, счастливо вам.

Жена уходит.

Значит, ты все помнишь? Так, мол, и так, прошу временно законсервировать фильм…

Нечаев. Я помню.

Трофимов. И помирись с ней.

Возвращается Жена.

Ухожу-ухожу. «Не бойтесь гостя сидящего, а бойтесь гостя стоящего». Адью. (Уходит) Нечаев — за ним. Слышен голос Трофимова: «И помни, что сказал старый Тарас…» Нечаев возвращается. Пауза.

Жена. Знаешь, я никуда не поехала. Я просто у мамы жила… А маме я сказала, что ты уехал и мне стало скучно дома. А потом пришел папа и спросил: «Ну, как поживает твой хозяин?» А потом пришел Боря Фейгельсон и спросил: «Ну, как вы обставили с хозяином новую квартиру?» И вдруг мне стало так ужасно тоскливо…