Заря вечерняя - Иван Евсеенко

Дома Афанасий наскоро вооружился фонариком и пошел в свой погреб. Обследовал его самым тщательным образом: переложил с места на место кочаны капусты, приподнял корзины с морковью и свеклой, добрался рукой до дна картофельного бурта. Воды вроде бы нигде не чувствовалось. Лишь за бочкой с мочеными яблоками он обнаружил небольшое мокрое пятно. Афанасий постоял возле него подольше, посветил фонариком, стараясь припомнить, было ли такое пятно прошлой осенью или весной, когда шла талая вода. Как будто не было! А там кто его знает, сюда, за бочку, Афанасий не часто заглядывал.

О своих подозрениях Афанасий рассказывать Екатерине Матвеевне не стал. Чего ее волновать раньше времени! Она и так вон разволновалась из-за Володиного погреба, побежала среди ночи успокаивать Анну Митрофановну.

На следующий день Володя воду из погреба откачал, грязь повычистил, но завозить щебенку и цементировать пол не торопился — выжидал. Он парень хоть и горячий, но осторожный, расчетливый. Наговорит всегда с три короба, а за дело берется, лишь хорошенько все обдумав и проверив.

Вот и сейчас осторожничал он не зря. К утру воды в погребе опять набралось по щиколотку. Пришлось все-таки Володе перевозить бочки с солениями к Афанасию, а ведь вначале хорохорился: «Я их на кирпичи поставлю, и никакая вода не достанет!»

Какие там кирпичи! Бочки в погребе хоть подвешивай — вода все прибывает и прибывает…

Притих Володя и насчет ямы с картошкой. Ждал субботы, притащил из колхоза брезент на тот случай, если придется работать под дождем.

Но обошлись они, слава богу, без брезента. В субботу с утра выглянуло солнышко и держалось до самого обеда. Дождевые тучи обходили их стороной, ползли куда-то над морем по самому горизонту.

Афанасий с Володей в две лопаты быстро откопали яму, подобрали по углам ржаную солому, которой картошка была надежно прикрыта, и начали проверять, нет ли сырости. Володя, не успев толком глянуть на картошку, обрадованно заключил:

— Можно было не откапывать! Сухо везде!

— Сухо по самое ухо, — остановил его Афанасий, уже по одному запаху чувствуя, что внизу картошка подгнила — и порядком.

Так оно, в общем, и оказалось. Корзин двадцать набрали они картошки чистенькой, сухой, а потом пошла гниль. Анна Митрофановна, глядя, как Надежда и Екатерина Матвеевна выбрасывают ее на песок, едва не расплакалась:

— Чем теперь поросенка будем кормить?

— Прокормим как-нибудь, — все еще крепился Володя, но в его словах уже не было прежнего напора и уверенности.

— Хоть бы на семена хватило…

Вмешиваться в их семейный разговор Афанасий не стал, он молча носил мешок за мешком в дом, осторожно высыпал картошку на пол, стараясь не разбудить в боковушке Петьку. До весны, конечно, Володя на этой картошке поросенка не продержит. Придется резать к Новому году. Афанасий рад бы Володе картошкой помочь, но они сами с Екатериной Матвеевной в этом году оплошали. Сразу после Майских праздников посадили ее в низинке за садом. И вспахали вроде бы житнище хорошо и унавозили как следует, а вот не пошла картошка — и все тут. Не успев толком отцвести, завязаться, начала вянуть, засыхать. То ли колорадский жук ее доконал, то ли еще что. И не у одного Афанасия, а везде по низам, возле моря…

Анна Митрофановна постояла еще немного над ямой, а потом заторопилась к Петьке, укорив на прощанье Володю:

— Сколько раз говорила я тебе, не копай глубоко.

— Так ведь могла бы померзнуть картошка, если мелко, — попробовал тот защищаться.

— С чего бы это она померзла, — не успокаивалась Анна Митрофановна. — Морозов теперь сильных не бывает.

— Не бывает-то не бывает, да вдруг ударят, — поспешил Володе на выручку Афанасий, лишь бы как-нибудь отвлечь Анну Митрофановну.

Подхватив на плечи мешок, он пошел вслед за ней в дом, и там они посидели минут пять-десять в тепле, повспоминали старые времена, когда вроде бы и морозы были покрепче, и снега поглубже…

А пока сидели, пока отогревались в тепле, Володя носить картошку закончил. Последний мешок он высыпал в уголке на кухне. Картошка там была почерневшая, водянистая, которую Надежда и Екатерина Матвеевна с трудом навыбирали среди гнили. Ее, наверное, и поросенок толком есть не будет.

— Все! — объявил Володя. — Семьдесят две корзины.

— А закапывали? — спросила Анна Митрофановна.

— Сто двадцать.

— Нахозяйничали!

Володя молча вынес и этот новый упрек. Вины его в том, что случилось, никакой, конечно, не было. Выкопай он яму и чуть помельче, вода все равно бы ее залила. Погреб вон у них совсем неглубокий, а воды уже почти по колено. Тут надо придумывать что-то иное, надо звать Николая, чтобы отвел воду по дренажам. Хотя это, понятно, не выход! Ну, отведет он воду у Володи, у Афанасия, а остальным староозерским мужикам что делать?! Не у каждого ведь сын мелиоратор! Да и обойдутся эти дренажи, наверное, в копеечку…

В дом вошли Надежда и Екатерина Матвеевна, стали мыть возле умывальника руки. Анна Митрофановна засуетилась вокруг стола, опять достала вино. Афанасий, как и два дня тому назад, от выпивки отказался. Екатерина Матвеевна его поддержала, заставив Анну Митрофановну спрятать назад и вино, и закуски. Они посидели еще немного на кухоньке, посмотрели на Петьку, которого Надежда вынесла из боковушки, а потом потихоньку пошли домой, чувствуя, что сегодня они как никогда устали.

Афанасию было как-то по-особому, по-отцовски, обидно за Николая. Ведь должен он был предвидеть все это движение глубинных подземных вод, должен был подумать о каждом дворе, о каждом человеке, остающемся жить в Старых Озерах, прежде чем браться за море. А выходит, что не подумал, отмахнулся: мол, дела государственные важнее, а государство это, между прочим,-на таких вот Старых Озерах и держится. И как теперь Афанасию и Екатерине Матвеевне глядеть в глаза такого государства, как встречаться с односельчанами, со староозерцами?! Ведь не чужой им человек Николай — сын, и ответ они за него держат до последнего своего часа. Да и сам он как теперь появится в Старых Озерах, что скажет мужикам?! Или он об этом тоже пока не думает? Хотя, кто его знает, может, и думает, может, потому и не едет…

Не в пример прошлому году зима легла нынче, считай, в один день, без передышки, без отступлений. Морозы взялись за море как следует, и к середине декабря лед был уже едва ли не полметровой толщины, пойменные озерца на пляжах промерзли до самой земли, до основания. В нескольких местах Афанасий заметил вмерзшую в лед рыбу, которая зазевалась и не успела осенью уйти на глубины. Вооружившись ломами и пешнями, староозерские ребятишки пробовали добыть эту дармовую рыбу, но у них ничего не получалось — лед был слишком толстым. Екатерина Матвеевна, поглядывала в окошко на море, на суету мальчишек и на редких в такую стужу рыбаков-подледников, качала головой:

— Ох, быть беде — задохнется ваша рыба.

Афанасий помалкивал, вздыхал: он и сам без Екатерины Матвеевны чуял — при таком морозе беде быть обязательно. В прежние годы на реке, где течение вон какое быстрое, где воздух постоянно прибывает из верховья, и то случались заморы. А теперь и говорить нечего: вода в море стоячая, мертвая, рыбе особенно рассчитывать не на что. Разве что начальство, предвидя такое вот стихийное бедствие, припрятало где-либо ледоколик, и он со дня на день выйдет в море, чтоб пробить во льдах полынью — дать рыбе воздух.

Но дни бежали за днями, а ледололик все не появлялся. Собираясь каждое утро вдвоем с Горбунком в леса, Афанасий заглядывал на море. Оно лежало у его ног пустынно белое, продуваемое всеми ветрами и какое-то заброшенное. Лишь кое-где возле берега Афанасий замечал рыбака или не в меру настырного лыжника, который выходил на тренировку даже в такую непогоду.

Пока Афанасий пробовал пешней лед, Горбунок бил его копытом, волновался, широко раздувая ноздри и шевеля заиндевелыми губами. Афанасий покрикивал на него, усмирял, но сам нимало удивлялся такому поведению Горбунка. Кто его знает, может, он тоже что-либо чует… Хотя вроде бы не должен — не его это лошадиная задача…

Володя забегал в эти дни к Афанасию редко. Забот теперь у него хватало по горло. Два раза в день надо было протопить печку, чтоб Петька не замерз, потом наносить для стирки воды, потом помочь Надежде с уборкой. Да и хозяйство Володя держал немалое: кабана, кроликов, кур и редких, ни у кого больше в Старых Озерах не встречавшихся птиц — цесарок.

Но уж когда Володя вырывался к Афанасию, то отводил душу в разговорах с Екатериной Матвеевной. О летних злоключениях с морем он уже успел подзабыть, и теперь опять на уме у него были лишь яхта да рыба. Ни о каких заморах Володя даже слышать не хотел.

— Да там этого воздуху, — отбивался он от Екатерины Матвеевны, — дышать не передышать.