Экипаж «черного тюльпана» - Александр Соколов

Блины на воде не получились, но все же по кусочку скомканного липкого теста мы проглотили. День начинался с обеда и незаметно перешел к ужину. Стол сегодня удался: «красная» рыба — кильки в томате, говяжье жаркое с луком, картошка.

Мой техник взял гитару, к нам потихоньку собирался народ. Пришли киевляне, рижане, одесситы, ребята Дружкова из далекой Завитой.

Эдик напоминал мне Пресли, только без его знаменитых пейсов. Гитару он таскал с собой даже на самолет, и обычно не было отбоя от желающих пригласить его в гости.

Игорек сидел рядом, он никогда не пел, и даже подпевать не пытался. Сейчас он включит свои глаза в режим моргания и будет облучать нас желтым взглядом филина. Обычно Эдька начинал с песни Высоцкого «Здесь лапы у елей дрожат на ветру…» — пел он, не стараясь хрипеть, как Володя, и делал особенное ударение на двух строчках:

Живем в заколдованном, диком лесу,Откуда сбежать невозможно…

Заканчивал разухабистой еврейской песенкой «Учителя танцев», в темпе «семь-сорок», поменяв все буквы «р» в тексте на «г»:

Дамы, дамы! Не к-г-утите задом —Это не п-г-опеллер, вам г-овогят.Две шаги налево, две шаги нап-г-аво,Шаг впе-г-ет и два назад…

Явился доктор, от рюмки отказался, сказал:

— Бери бутылку, пойдем со мной…

«Олимпийская деревня» утонула во мраке, нигде не видно светляков — все окна плотно занавешены. Мы идем, изредка подсвечивая фонариком, чтоб не разбить нос. Мне непонятно, как Саша ориентируется в этой темени. Подходим к одной из бочек, открываем дверь. В коридорчике я натыкаюсь лицом на что-то мокрое, пячусь, задеваю что-то, слышу грохот падающих металлических предметов…

Наконец мы в комнатке. Кровать, шкафчик, стол, под столом набор тазиков разной величины. Хозяйка жилища стоит посередине, загородив собой добрую половину комнаты. Она относится к породе «хороших людей, в которых всего много». Легонький халатик едва прячет ее прелести белоснежного цвета, только лицо и клинышек у шеи, опущенный острием вниз, между двух холмов, как указатель, — темного цвета, да на руки словно надеты перчатки.

Саша знакомит нас и говорит:

— Вот, благодаря Леночке получишь свой дуст, которым ты меня достал. Она сегодня перевернула всю санчасть, чтоб его отыскать…

Елена, русская молодуха, покрылась нежным румянцем, слабо заметным на лице и вовсю проступившим на груди и плечиках, и протянула мне руку, которую я, засуетившись неловко, пожал.

— Ну что, Ленусик. Куснуть чего-нибудь найдем? Тут летчик принес жидкой отравы, чтоб разная мерзость не заводилась…

Мы хорошо сидим. Чистенькие занавесочки на окнах, салфеточки, искусственные запыленные цветочки в вазе. Из маленького японского поцарапанного кассетника доносится: «Кому-то коньячок и осетринка, и пива запотевшего бокал. А в речке Кокча водится маринка, костистее я рыбы не едал».

Присутствие женщины делает наш разговор живым, мы упражняемся в остроумии, не пьянеем, я чувствую только, как спина становится влажной. Ленусик рассматривает нас по очереди своими круглыми любопытными глазами, тихо посмеивается. Плечи у нее, в отличие от нас, сухие, и только над верхней губой — маленькие капельки влаги… Чего это доктор меня сюда притащил? Отдали бы дуст, и воркуйте на здоровье.

Саша хороший рассказчик, но, кажется, и он устал травить байки.

— Знаешь, надоела эта «бодяга», — и доктор показал пальцем на спирт. — Пойду-ка я посмотрю у себя бутылочку вина.

Он поднимается, я не успеваю что-либо сказать, как он выходит. Надо что-то говорить, а слов нет. Все вопросы кажутся глупыми, а болтать обо всем понемногу я не умею.

— Лена, давайте выпьем, — предлагаю я.

— За что?

— За что хотите. Можете не говорить.

— Хорошо, — соглашается она, и я наливаю.

Ленуся не жеманится, не прикрывает стакан руками, не говорит: «Куда вы столько, разве можно?» Она добавляет водички и проглатывает потеплевшую жидкость вслед за мной.

Глаза у хозяйки бочки сузились, на лице объявилась какая-то особенная улыбка, блуждающая, ни к кому и ни к чему не обращенная.

— Следующий тост говорю я, — заявляет Лена. — Пьем на брудершафт.

Наши руки зацепляются, как локомотив цепляет вагончик. «Кто из нас локомотив, а кто вагончик?» — едва успеваю подумать я, как жаркие губы Лены захватывают мои…

Нет, конечно, хитроумный доктор со своей бутылкой вина так и не пришел. Да и не мог прийти. Вот бестия! На следующий день он сказал мне: «Это одна из форм заботы о здоровье летного состава». «Если бы ты по-настоящему заботился, то никогда бы не кинул своего боевого товарища под танк», — сказал я ему.

Утром мне показалось, что наша бочка упадет с деревянных чурок и покатится. К счастью, этого не случилось.

В пять часов утра я лежал на ее пышной груди, как жалкий обмылок после большой стирки. Я дремал, Ленуся баюкала меня неторопливыми словами, жарко шептала в ухо:

— Какой вы народ, мужики… Дорветесь до бабы, и — до последнего… норовите достать… стучитесь изнутри в живот, как будто вам интересно, откуда вы появились… А назавтра — и след простыл… Вернусь в Союз, найду какого-нибудь заваляшенького, чтоб не убежал, нарожаю деток…

И я представил себе Ленку большой маткой-муравьихой, обложенной белыми яичками: вокруг суетливо бегают муравьята-трудяги, кусучие муравьи-воины, а она возлежит себе, такая белая, пышная, полная молочных рек и сладких киселей…

У порожка своего жилища Лена облила меня из ведра, потом я окунул голову в бочку с водой и зашагал к себе. Она — молодчина. И без претензий. Говорят, женщина аккумулирует тепла на тридцать процентов больше, чем мужчина. Ленусик в таком случае — на все сто. Тепло ее щедрого большого тела в эти дни незримо сопровождало меня.

Я думал о том, что, как только получу чеки, куплю ей бутылку шампанского и цветов, настоящих, вместо тех, бумажных. Я знал, что приду к ней еще раз, а может быть, буду ходить часто. Жизнь покажет. А вздыхать я буду о той девушке из санчасти, и она, это существо ненашенское, каким-то злым ветром занесенное сюда, никогда не глянет в мою сторону. Почему-то вспомнилось: «Красота спасет мир». Это выражение никакого отношения не имело к красивым девушкам, несло в себе, конечно же, широкий смысл, но мне втемяшилась в сознание мысль о прекрасных орхидеях-убийцах… Объятия некоторых прекрасных цветов становятся удушающими, объятия красивой женщины — часто становятся роковыми, как распознать их? Ведь я уже один раз обжегся. Для простодушных прекрасное — ловко расставленные силки… Это бирка с ценником, которая на первый взгляд не заметна, но за нее впоследствии приходится расплачиваться. Вот и получается, что красота, которая собралась спасать мир, никакого отношения не имеет к женщине. Мне кажется, Лена с ее мыслями о детях напоминает спасательный круг. Просто она, со всем своим неиссякаемым теплом, занесена в реестр прозы жизни, и все бегут мимо, за призраками… Красота лишь будит человека и толкает его… На что? Наверное, в каждом конкретном случае — на разное, но это может быть как возвышенным, так и низким.

…Чтобы не маячить перед открытым окном командного пункта, я решил сделать крюк по аэродрому. Обошел колючую проволоку и трусцой засеменил по выбитой тропинке вдоль взлетной полосы. Метрах в тридцати на грунт садилось звено «восьмерок» с афганскими опознавательными знаками.

Турбины двигателей рвали нетронутую тишину раннего утра, посвистывающие лопасти у земли поднимали желтоватую пыль и толкали ее в мою сторону. Я резко сменил направление и увидел у себя под ногами фонтанчики, какие бывают от ударяющей в грунт пули. Только пробежав еще около сотни метров, я подумал: «Черт возьми, это действительно пули… Вот тебе и афганские братья! Это шутки у них такие?» В ранний час на аэродроме потерю летчика можно списать на часовых, любивших от скуки пострелять в собак. Странно. В это утро, совершив прыжок в сторону, я увильнул от смертоносного свинца… Что подсказало мне резко изменить направление? Может, был какой-то знак, и кто-то могущественный уберег меня для чего-то?

Модуль еще спал. Спал солдатик у тумбочки, положив голову на руки. Спали мои ребята. Я зашел в комнату, прилег и стал осматривать предстоящее поле битвы. В углу уже стоял рулон обоев. «Кровати выносим, купаем их в керосине…» — рисовался в моей голове план сражения.

Вечером наша комната пустовала. Свеженькие обои покрывали обработанные дустом стены. В клей мы тоже дуста не пожалели. Запах отравы переносить было невозможно, и я побежал в полковую гостиницу — такой же сборный модуль, как наш. Меня ждал сюрприз. В комнате с табличкой «Администратор» сидела Земфира Феоктистовна Полей. Я знал ее с давних времен, и наши короткие встречи в ее летной столовой переросли в теплые, приятельские отношения. Я обнял Фиру.