Наоми - Нана Блик

Я вырвала свою руку из крепких объятий, не желая заранее соглашаться с его доводами. Мне абсолютно точно нужно было вернуться хотя бы для того, чтобы извиниться перед своей Мамой и сказать, как сильно я её люблю! Но чтобы всё это сделать мне предстоит идти по этой тернистой дороге ещё слишком долго, но я верю, что в конце пути я увижу яркую, пылающую сочными красками, радугу.

Когда дверь за моею спиною захлопнулась, я как-то пропустила промежуточный период блуждания до нового мира и сразу очутилась спящей среди разнотравья обычного деревенского луга.

Тишина, разбавленная только жужжанием пчёл, была мне прежде знакома. Тот же самый звук, когда я, спрятавшись от родителей, сидела в цветочной клумбе за нашей часовней, как колыбельная ласкал мне душу и сердце, и на мгновение я даже позволила себе подумать, что мои страдания кончены, и я наконец-то вернулась домой, как чей-то ласковый, но чужой голос позвал меня новым для меня именем.

– Джек, ну где же ты? – голос усиливался, что значило только одно: объект звучания приближается. – Вот ты где! Ужин уже готов, может, составишь старушке-матери компанию?

Я открываю глаза и вижу перед собой милое истёртое временем лицо, которое буквально светится нежностью и любовью ко мне.

– Конечно, мама, можешь накрывать на стол, а я сейчас подойду, – говорю я как можно нежнее, чтобы выкроить время для осмотра нового я.

– Не задерживайся! Я хочу накормить тебя свеженьким ещё не остывшим ужином, как тогда, когда ты был ещё маленьким, – произносит она и спешно удаляется с луга.

Когда силуэт полностью исчезает из виду, я сажусь лицом к уходящему за горизонт солнцу, чтобы ещё раз насладиться окрашенным золотисто-пурпурными красками летним пейзажем, пытаясь при этом упорядочить свои новые воспоминания обо мне. Пока в голове лишь загустевшая каша прихожу к выводу, что здесь мне нравится больше всего, если учитывать мои скромные путешествия по чужим жизням. Яркое вечернее солнце, малиновый закат и сочная луговая зелень, разбавленная яркими пятнами синевы васильков и стыдливых огненных маков, как бальзам успокаивают мою заблудшую душу, приводя наконец-то все мысли в порядок.

Я – Джек Миллер, единственный сын этой скромной заботливой женщины, которая родила меня для себя, когда ей было уже прилично за сорок. Сейчас мне где-то за тридцать, я живу в городе далеко от этого места. Эта хрупкая снаружи, но сильная внутри женщина работала не покладая рук и выучила меня в приличном университете, чем позволила мне занять выгодную жизненную позицию в виде должности начальника отдела одной довольно престижной фирмы. Осознавая с каждой минутой всё, что эта женщина сделала для меня за всю свою жизнь, я пропитываюсь любовью к ней буквально от самых пяток, но чувство горести за то, что собственную родную Мать я, мягко говоря, недолюбливала, хотя она делала для меня так много, о значимости и величине поступков которых эта милая старушка даже и догадаться не сможет, заставляет скупые мужские слёзы покатиться из глаз. Я с тяжёлым сердцем заставляю себя встать с поляны, чтобы наконец-то начать своё перемещение к небольшим двенадцати домикам, стоящим почти у самой реки, с одной только мыслью: поскорее вернуться домой, чтобы хотя бы суметь сказать Маме простое человеческое спасибо, но боюсь, что человеческого для неё будет уже недостаточно.

По зову сердца и отголоскам памяти иду к самому ухоженному домику. Он небольшой, но аккуратный, белая краска ещё не везде высохла, отчего он кое-где выглядит сереньким. Цветочки на окнах и вышитые вручную занавески просто излучают домашний уют. Захожу в дом, мама встречает меня своей влюблённой улыбкой. Мы проходим на кухню, где тихо играет радио, а аромат жаренной на гриле говядины и обычного деревенского салата моментально проникает мне в нос, чем заставляет мой желудок журчать ещё сильнее. На столе всё домашнее: мясо, овощи, молоко – никаких вам фастфудов и бистро, только натуральная полезная пища.

– Мама, давай я куплю тебе телевизор? – произношу я, когда желудок переполнен уже через край.

– Сынок, у меня есть радио для того, чтобы слушать новости и наслаждаться нотками музыки, а смотреть на ужасные порочные картинки у меня желания нет. Мне и новостей достаточно, чтобы так сильно бояться за тебя в городе, что даже глаз за всю ночь сомкнуть не суметь.

– Мама, мир не так уж и плох! – восклицаю я ей в ответ, потому что испорчен с головы до ног благами прогресса.

– Я знаю, дорогой, потому что он дал мне тебя! Уже за это я радуюсь миру каждый день, несмотря на все горести, происходящие на нашей земле.

– Мама, ты – Божий одуванчик! – говорю я, целуя её в лоб, – спасибо за ужин, пойду отдыхать. Завтра же мы идём помогать Стивенсонам в строительстве их сарая?

– Да, если ты, конечно, не передумал! – мама улыбается, но как ей откажешь. – Да ещё у них имеется на выданье чудесная девушка. Хочу тебя с ней познакомить. Знаешь, я уже далеко не молодушка и хочу понянчиться с внуками, а в этом городе у тебя на уме только работа, даже про меня частенько стал забывать.

От безысходности просто улыбаюсь и начинаю удаляться, поднимаясь по лестнице. Какой же я всё-таки сукин сын! Да и дочка-то в принципе такая же! И как меня этот мир терпит!

Моя комната находится на чердаке, но поскольку это единственная комната наверху, то она огромна, если брать во внимание деревенские размеры существующих комнат. Здесь всё осталось по-прежнему, всё расставлено ровным счётом так, как и было пятнадцать лет тому назад, когда я и покинул материнский дом. Полосатые обои нежных тонов, где белые полоски мягко поглаживают серо-голубые, заставляют кровь медленнее бежать по моим венам. Небольшое окно, воздушная тюль и плотная стальная штора рождают в моей голове юношеские воспоминания, когда я пытался здесь охмурить свою одноклассницу, которая, кстати, тоже давным-давно покинула эти места. Книжный шкаф, до отказа наполненный книгами, меня здорово выручал и не только тем, что был источником моих фантазийных скитаний, но и хорошо скрывал деньги и выпивку. Моя бедная мама думала, что я не сынок-разгильдяй, а ангельский ребёнок, который ниспослан ей небесами. Хотя ума мне хватило всё-таки, чтобы окончить университет и устроиться на работу. Выходит, не такой я и безнадёжный. Мама всё чаще и чаще заговаривает о внуках. Дети в наш век! Я, наверное, не создан для семьи и отцовства. От одной только мысли, что какая-то женщина будет хозяйничать в моей роскошной городской квартире, мне становится плохо. По этому поводу матери говорить я ничего не хочу, зачем старушку расстраивать. Иногда неведение спасает от лишних расстройств, продлевая при этом жизнь. Совершенно не раздеваясь, я заваливаюсь на свою заправленную кровать и просто закрываю глаза в поисках хотя бы мизерного шанса заснуть. И к утру, освободившись от цепких лап терзающих меня дум, мне всё же удаётся это сделать, жаль, что через часок мама уже поднимет меня с кровати для того, чтобы помочь соседям в постройке их нового сарая.