День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Не стойте в дверях, — наконец сказала она. — Пройдите и снимите плащ.

— Ага. Я и сам хотел.

Послушно прошел к шкафу, повесил на вешалку плащ. Вернулся, сел к столу, с которого все уже было убрано, и, разглядывая картину на стене, забарабанил пальцами. Тягостно, неуютно, опять боязно ему сделалось. Опять не умел, не знал, как себя вести.

— Душ будете принимать?

— Что?

— Ну, душ, мыться? В ванной я вам все приготовила. Полотенце, мыло.

— Мыться? — никак не мог в толк взять Скоромцев. — Зачем мыться? Нет, я не хочу. Сегодня что у нас — вторник? Я позавчера мылся.

Зоя прыснула, поперхнулась дымом, закашлялась — смех, вышел рваным, буксующим; в повеселевших глазах ее выступили слезы.

Скоромцев, видя, что чем-то насмешил ее, обрадовал, и сам заулыбался.

— Нет, я правда не понимаю. Я же чистый… А почему вы смеетесь, Зоя? Скажите мне. Ну, пожалуйста… Знаете, Зоя, я иногда вас боюсь. Правда-правда. Не понимаю и боюсь. Вы какая-то… каких я не встречал раньше. Ну, что красивая, это я вам говорил. Я сейчас не о том. Вы… сложная, загадочная… Вот вы тогда, когда мы по улице шли, сказали, что вам одиноко, скучно. Словом, плохо. Я вам поверил тогда и пожалел.

— Пожалел?.. Какой вы умница.

— Да, пожалел, не смейтесь. Так и было — пожалел. А теперь думаю, что вы неправду сказали. То есть, наверное, правду, но не всю. Не знаю, как лучше сказать, чтоб яснее… Ну, минутная слабость, что ли. Вечер, дождь, вы и затосковали. А вообще, в жизни, я хочу сказать, вам не скучно. Так я думаю. И одиночества вы не боитесь, сами потом обмолвились, я заметил… Мне кажется, вы точно знаете, зачем живете. Жизнь правильно понимаете, людей. Много видели, пережили. Хоть вы и не говорите ничего о себе, а я чувствую. Вот чувствую, и все… Нет, вы не всю правду тогда сказали. Вы жизнелюбивая. Правильно я рассуждаю?

— Не знаю, — сказала Зоя, с новым интересом глядя на него.

— Как то есть не знаете? Нет, вы сейчас слукавили. Вот про себя я могу сказать: не знаю. Как же вы не знаете? Вы знаете.

— Если бы так.

— Вы меня разыгрываете?

— Ничуть.

— Да не поверю никогда! — увлеченно заспорил Скоромцев, радуясь, что завязался разговор. — Что у меня глаз нет? Или я не понимаю ничего?.. Нет, Зоя, пусть я наивный и жизни совсем не понимаю, но глаза у меня есть. И я не битюг бесчувственный.

— Идите ко мне, бесчувственный, — иначе, тише, наполненнее сказала Зоя.

— Что?

— Ко мне, говорю, идите. Ближе, — она привстала на кровати и потянула к нему руки. Одеяло скользнуло с плеч, открылись груди. — Ну, идите же.

Скоромцева шатнуло. Стукнуло изнутри. Рот раскрылся, глаза встали и округлились, мышцы налились. Опять вспыхнула дрожь. Перестал сознавать, где он, что с ним, ничего не видя, кроме лица ее, грудей и протянутых к нему рук. Отуманенный, вжался в стул, между тем чувствуя, что совладать с собой не сможет, — руки ее словно выросли, продлились, сошлись за головой у него, сцепились пальцами, и стянули, подняли со стула, повлекли туда, к кровати, где лежала, и ждала, и звала его она; осторожно присел на край постели, избегая смотреть на нее, и, не зная, что делать дальше, ткнулся ничком, спрятал лицо у нее на груди.

— Что вы испугались, глупенький? — бережно, по-матерински обнимая его, говорила Зоя. — Разве меня стоит бояться? Ну, ну, успокойтесь. Вон вас как колотит, — сняла его голову с груди и посмотрела в глаза. — Все же хорошо, Женя. Ведь правда?

Скоромцев готов был расплакаться. Хлюпая, шмыгал носом, тяжко вздыхал.

— Идите ко мне. Сюда, рядом. Хотите?

— Хххочу.

Скинув туфли, он встал и шагнул через нее на кровать.

Зоя, улыбнувшись, поймала его за штанину, показала:

— А это? Не хотите снять?

— Да? — застыл он в вопросе.

— Да, Женя, да. Вот стул. Не торопитесь. Спокойно разденьтесь, я подожду.

Он шагнул обратно. В носках прошел к столу. Снял пиджак и рванул через голову свитер. Вспомнив, во что одет, застеснялся нижней рубашки. Он всегда ругался с мамой, когда ее надевал, никто из ребят не носит таких, все ходят в майках, а с тех пор, как однажды в раздевалке перед началом физкультуры его публично засмеяли, он старался в дни, когда по расписанию физкультура, как-нибудь маму обмануть, под каким-нибудь предлогом рубашку эту оставить дома, а надеть, как все, майку. Зоя смотрит, увидит, скандал; сколько раз говорил, не холодно мне, я же молодой, — и все по твоей милости, ма, как же, холодно, заболеешь — позорище.

— Зоя?

— Да.

— Отвернитесь, пппожалуйста. Я… стес…няюсь.

— Я не смотрю.

— Нет, вы, пппожалуйста, отвернитесь.

— Ну, хорошо, хорошо.

Скоромцев отодвинулся в дальний угол, откуда его сложней было бы увидеть, и, дрожа, стал раздеваться — суетливо, неряшливо, бросая одежду скомканной мимо стула; нарочно энергичнее взмахивал руками, изгибался, наклонялся и ноги поднимал, чтобы прогнать дрожь. Он не помнил, когда б столь крупно дрожал. Все вздергивалось, билось, тряслось. «Или в туалет пойти, успокоиться? Зря я тогда мыться отказался. Теперь не вернешь — поздно».

— Зззоя?

— Да.

— А дверь ззакрывать?

— Не стоит. Никто ко мне не войдет.

— Страшно… Как-то. Мы с мамой… всегда ззз… закрываем, — он стоял, в трусах, обнимая себя за плечи, дрожа, ежась; вскидывал, прислоняя к икрам, грел поочередно ступни ног. — Я на всссякий случай… зззакрою?

— Не надо, — твердо сказала Зоя. — Идите сюда. Разделись?

— Ага. Давно уже.

— Тогда скорее. Что же вы стоите?

Скоромцев подтрусил к кровати, перешагнул через Зою. Она отпахнула одеяло, он лег рядом.

— Глупенький… Дрожит.

Она обняла его, прижала к себе. Стала ласкать, гладить, целовать тихими, частыми поцелуями.

Скоромцев чувствовал, какая Зоя теплая, добрая.

Странно, боязно, непривычно ему было и хотелось плакать. Он не управлял собой, тело не повиновалось. Бессильный, он лежал и про себя молился, звал давешнюю тугую стыдную силу, что так тогда ненужно переменила его.

В ответ, измываясь над ним, с прежней тупой размеренностью, не слабея, его терзала дикая, неостановимая дрожь.

— Скажите мне правду, Женя, — приподнявшись над ним, спросила Зоя, — вы в первый раз?

— Да, — плаксиво признался Скоромцев, зарывшись лицом в мякоть подушки.

— Что же вы молчали? А я-то дура… Лежите спокойно. Я вам помогу.

Ему почудилось, что это сказала мама, и он с облегчением, передоверил себя ей.

Сквозь утихающую дрожь слышал ее умные руки, ее дыхание, ее губы.

Она медленно возвращала его.

Все вскоре ушло, кроме нее, Зои, ее ровной уверенной нежности — как тогда, он припомнил, в детстве, когда