День до вечера - Геннадий Михайлович Абрамов

— Да зззнаю.

— Что вас смущает?

— Который теперь час?

— Половина одиннадцатого. Но почему вы спрашиваете, у вас часы на руке?

— Мне надо… выйти.

— В туалет?

— Нннет, что вы. Позвонить.

— Опять?.. Да, деловой вы.

— Скккованный, — пошутил Скоромцев.

— Что ж делать, ступайте. Автомат помните где?

— Кажется… помню.

— Не сбежите?

— Нннет, — замотал головой Скоромцев; попробовал улыбнуться: — Куда я теперь от вас денусь.

— Тогда бегом. Возвращайтесь скорее.

— Ага. Я бббыстро.

— Оставьте открытой наружную дверь, чтобы не звонить, не беспокоить, хорошо? Спрячьте «собачку», когда будете выходить.

— Понял.

Он прошел в угол, открыл шкаф. Неаккуратно, смято напялил плащ и сконфуженно, согнуто, боясь посмотреть на Зою, вышел.

5

— Ма, это я. Ты не спишь?

— Женя, о, боже мой, Женя, ну разве так можно? Где ты? Скоро одиннадцать, я места себе не нахожу. Не прощу себе, что послушалась тебя и не поехала встречать. С тобой все в порядке? Где ты?

— Не волнуйся, ма. У нас тут весело. Все тихо, мирно. Праздник в самом разгаре. Меня научили танцевать, представляешь? Я настолько увлекся, что чуть не забыл тебе позвонить. Физик меня послал, Валерий Николаевич.

— Как? Я не понимаю, Женя, ты еще не выехал?

— Нет, ма. Я вышел сказать тебе… нет, попросить… чтобы ты разрешила мне здесь остаться. У нас только началось.

— Как остаться? Что началось? А я? То есть как остаться, не понимаю? Ты же знаешь, что это невозможно. На всю ночь?

— Наверное. Может быть, меньше. Я не знаю, как получится. Приеду на такси, деньги у меня есть.

— Я же умру, Женя, как ты не понимаешь. Умру. Целая ночь. Нет, вы с ума сошли. Кто это придумал? Физик?.. Хорошо, я еду. Собираюсь и еду. Я все ему выскажу, все. Встречай меня у метро через сорок минут.

— Нет, ма, не надо, не делай этого.

— Я еду.

— Выслушай меня, ма. Я впервые прошу тебя. Серьезно прошу, понимаешь? Отпусти. Мне очень хорошо здесь. Ты же любишь меня, желаешь мне добра. Поверь, что мне здесь хорошо. Если ты все испортишь, я тебе этого никогда не забуду. Не волнуйся, подумай, ма. Здесь совершенно безопасно. Ну, представь себе. Группа студентов, все друг друга давно знают, преподаватель — ну, что может случиться ужасного, чтоб так убиваться? Подумай, ма. Если ты меня действительно любишь, поймешь. И отпустишь. И спокойно ляжешь спать.

— Какое уж тут спокойствие… Я-то тебя, Женя, понять могу. А ты меня…

— Ну, мама. Ты плачешь?

— Береги себя, сынок. Умоляю тебя, береги.

— Не плачь. Все будет хорошо, вот увидишь.

— Я глаз не сомкну.

— Ну, мама. Не плачь.

— Буду ждать. Позвони, я выйду встречу. Ах да, ты на такси. Осторожнее, Женя. Таксисты народ грубый, веди себя сдержанно, вежливо, ни в коем случае, не спорь, если не даст сдачу, когда станешь расплачиваться. Бог с ней, со сдачей.

— Хорошо, ма. Я понял.

— Убил, убил. Ну, что я буду здесь делать? Одна… Как ты там? Танцуешь? С девушкой?

— У, со всеми подряд. Ты только не плачь, ма.

— Это хорошо, что не с одной. Еще привяжется. Знаю я их, нынешних. Так и норовят сцапать, если парень перспективный, сами на шее виснут…

— Прости, ма, я пошел, ладно?

— Ой, уже? А я? Поговорил бы еще… с матерью-то.

— Ну что ты плачешь, ма? Я жив и здоров, мне весело, ты бы радоваться должна, а ты плачешь. Ну, что ты в самом деле? Как отпеваешь. Что я, умер, что ли? Перестань, ма. Слышишь?

— Я перестала, все, перестала. Прости меня.

— Вот и молодец. Ложись спать. Приеду, обо всем подробно расскажу.

— Буду ждать.

— До встречи, ма.

— Умоляю, береги себя…

— Все, пока, — и повесил трубку.

Постоял, отходя, помедлил. И — прильнул щекой к остывшему автомату, обнял. Выпрямился, заулыбался. «Свобода. Не может быть. Ой». Хлопнул ладонями по коленям, по груди, затопал по полу кабины ногами. Теперь незнакомая, буйная, взрывная радость распирала его. Хотелось прыгать, плясать, кричать. И он заплясал — чудно, неуклюже, дико вскрикивая, бессмысленно: «Оп! Оп! Амба! Три ца-ца!»

Запыхавшись, перестал. Ударил кулаком, распахнул неподатливую дверь кабины и смело, весело ступил в ночь.

Дождик кончился. Стылая бесстрастная сентябрьская луна полно открылась на далеком небе. Переулок серо и долго высветился изнутри. Дома, сжимавшие полоски асфальта, казались теперь Скоромцеву стройнее и выше.

Свернув, он пересек двор, вошел в квартиру и запер за собой дверь.

Проходя мимо комнаты Бори, увидел, что дверь у нему приотворена, и не удержался, остановился и заглянул в проем.

Сперва не понял, не разобрал, чем тот занят. На полу, внавал, беспорядочной кучей лежали книги. Он в пальто, накинутом на голое тело, вытянув ноги, сидел на полу, обложившись книгами, и, бархатно высвистывая одну из французских песен, что была на пластинке у Зои, вяло перепиливал ножовкой какой-то коряво торчащий на стороны округлый деревянный предмет.

Скоромцева захватило увиденное, как захватывает все непонятное, странное. Он остолбенело стоял и смотрел.

Когда Боря, должно быть, устав пилить, вынул и поднял то, что держал между ног, Скоромцев увидел, что это обрубок искусно сделанного женского торса…

6

— Ой… Вы уже спите?

— Нет, Женя. Я жду вас.

Подтянув к подбородку одеяло, Зоя потянулась к полу за сигаретами. Закурила и прилегла, поставив рядом с собой на постель пепельницу.

Скоромцев мялся у порога. От давешней, казавшейся такой устойчивой, бодрости ничего не осталось — вновь накатила робость.

Он шел поговорить, обсудить с Зоей, что за чудная у нее квартира, какие необычные у нее соседи; рассчитывал еще посидеть, попить чаю под бодрую музыку; о многом хотелось ее расспросить, вместе подумать о жизни, понять, почему Зоя смелая, самостоятельная, независимая, откуда и как к ней все это пришло, пусть бы она его научила, он тоже хотел бы, как и она, стать смелым и независимым, не робеть перед жизнью… А тут… Вместо этого… легла. Разделась и легла… Ему-то что теперь делать?.. То же?..

— Один мой приятель говорит: теперь столько людей в городе, что и собакам погулять негде… Смешно, Зоя, правда?

— Не очень.

Она курила, ее обнаженные руки изломанно двигались вперебив — правой она прислоняла к губам сигарету, втягивая в себя дым, отводила и, утопив в волнах одеяла локоть, оставляла стоять до следующей затяжки, а левой держала за край пепельницу, время от времени снимая ее с одеяла и ставя выше на грудь, чтобы осыпать пепел.

Она наблюдала за ним. Все видела, понимала, и Скоромцев, видя, что она понимает, в каком он состоянии,