Ночи нет конца. Остров Медвежий - Алистер Маклин

— И вы ему поверили? — патетически воскликнул Солли Левин, воздев сжатые в кулаки руки. — Вы ему поверили? Он еще извиняется. Джонни Зейгеро, будущий чемпион в тяжелом весе, извиняется за то, что он боксер. Это же надежда белого мира, вот кто он такой. Соперник номер три нынешнего чемпиона. Друзья зовут его…

— Спроси доктора Мейсона, слышал ли он когда–нибудь обо мне, — осадил его Зейгеро.

— Это еще ни о чем не говорит, — улыбнулся я. — Но внешность у вас не боксерская, мистер Зейгеро. Да и речь тоже. Я не знал, что бокс — один из предметов, которые изучают в Гарвардском университете. Или вы окончили Йельский?

— Принстонский, — осклабился Джонни. — А что тут удивительного?

Вспомните Ганни, специалиста по Шекспиру. Роланд Ля Старза был студентом колледжа, когда выступал за звание чемпиона мира. Почему же я не могу быть боксером?

— Вот именно, — попытался поддержать своего протеже Солли Левин. Но голос его прозвучал неубедительно. — Почему бы нет? Когда мы победим вашего хваленого британца, эту старую перечницу, которую вследствие, самой чудовищной несправедливости в долгой и славной истории бокса назвали претендентом номер два… Когда мы уделаем этого старого обормота, из которого песок сыплется, то мы…

— Успокойся, Солли, — прервал его Зейгеро. — Сделай паузу. На тысячу миль отсюда ты не найдешь ни одного журналиста. Побереги свои драгоценные силы для них.

— Просто не хочу терять форму, малыш. Слова шли по пенсу за десяток. А у меня их в запасе тысячи…

— Надо говорить: «тыщи», Солли, тыщи. Держи марку. А теперь заткнись.

Солли так и сделал, и я обратился к особе, сидевшей возле Зейгеро:

— Слушаю вас, мисс.

— Миссис. Миссис Дансби–Грегг. Возможно, вам знакомо мое имя?

— Нет, — ответил я, морща лоб. — Не припомню. Конечно, имя это было мне знакомо, как и ее фотография, которую я раз десять видел на страницах самых популярных ежедневных газет. О ней, как и о многих других светских бездельниках, сплетничали досужие репортеры, излюбленными персонажами которых были представители так называемого светского общества, развивающие бурную и совершенно никчемную деятельность — источник неиссякаемого интереса для миллионов читателей. Насколько я помню, миссис Дансби–Грегг особенно отличалась в области благотворительности, хотя не слитком распространялась о своих доходах.

— В конце концов, это и неудивительно, — приторно улыбнулась она. — Вам так редко доводится бывать в приличном обществе, не так ли? — Посмотрев ни девушку со сломанной ключицей, светская львица произнесла:

— А это Флеминг.

— Флеминг? — Удивление, написанное на моем лице, на сей раз было подлинным. — Вы имеете в виду Елену?

— Флеминг. Моя собственная горничная.

— Ваша собственная горничная… — раздельно произнес я, чувствуя, как во мне вскипает негодование. — И вы не захотели помочь, когда я делал ей перевязку?

— Мисс Легард первой вызвалась ассистировать вам, — холодно заметила аристократка. — Зачем же было мне вмешиваться?

— Совершенно верно, миссис Дансби–Грегг, — одобрительно произнес Джонни Зейгеро. И, посмотрев на нее внимательно, добавил:

— А то могли бы и руки испачкать.

На изысканном, тщательно размалеванном фасаде впервые появилась трещина. Покраснев, миссис Дансби–Грегг не нашлась, что ответить. Люди наподобие Джонни Зейгеро и на пушечный выстрел не приближались к кругу состоятельных лиц, в котором вращалась леди. Поэтому она не знала, как с ними разговаривать.

— Выходит, осталось еще два человека, — поспешил я вмешаться. Рослый «полковник» с багровым лицом и белой шевелюрой сидел около худенького взъерошенного еврейчика, выглядевшего нелепо рядом с грузным соседом.

— Теодор Малер, — негромко проговорил еврейчик. Я подождал, но он ничего не прибавил. Весьма общительная личность, нечего сказать.

— Брустер, — объявил толстяк. Потом сделал многозначительную паузу. Сенатор Хофман Врустер. Рад, если смогу быть как–то полезен, доктор Мейсон.

— Благодарю вас, сенатор. Во всяком случае, вас–то я знаю. — И действительно, благодаря его удивительному умению рекламировать себя половина населения западного мира знала этого не стеснявшегося в выражениях сенатора, уроженца юго–запада, отличавшегося антикоммунистическими и чуть ли не изоляционистскими взглядами. — Совершаете поездку по европейским странам?

— Можно сказать и так. — Сенатор обладал способностью придавать даже пустяковым замечаниям государственный смысл. — В качестве председателя одной из финансовых комиссий осуществляю, так сказать, сбор необходимой информации.

— Насколько я могу понять, супруга и секретариат отправились раньше вас, как и подобает простым смертным, на пароходе, — с кротким видом заметил Зейгеро и, покачав головой, добавил:

— Ну и шум подняли парни из комиссии конгресса по поводу средств, расходуемых американскими сенаторами на зарубежные поездки.

— Ваши замечания совершенно неуместны, молодой человек, — холодно проговорил Брустер. — И оскорбительны.

— Наверно, вы правы, — извиняющимся тоном сказал Зейгеро. — Не хотел вас обидеть. Прошу прощения, сенатор, — искренне произнес он.

«Ну и компания подобралась!» — подумал я в отчаянии. Только их мне и недоставало здесь, в самом центре Гренландского плоскогорья. Управляющий тракторной компанией; звезда эстрады; проповедник; острый на язык, хотя и образованный, боксер со своим чудаковатым менеджером; светская львица с немецкой горничной; сенатор; неразговорчивый еврей; смахивающая на истеричку стюардесса. И, вдобавок, тяжелораненый пилот, который в любую минуту может отдать концы. Но ничего не поделаешь. Раз уж они навязались на мою голову, буду лезть из кожи вон, лишь бы доставить этих людей в безопасное место.

Однако сложность задачи ужаснула меня. С чего начинать? У пассажиров нет арктической одежды, способной защитить их от пронизывающего насквозь ветра и лютого холода. Нет ни опыта, ни навыков передвижения в условиях Арктики.

Никто из них, за исключением двух–трех человек, не обладает достаточной выносливостью и силой, необходимыми для того, чтобы выжить в условиях Гренландского ледового щита. У меня голова шла кругом от всех этих мыслей.

Зато словоохотливости наших гостей можно было позавидовать. Помимо того, что коньяк согревает, он, увы, обладает еще и побочным эффектом: развязывает языки. К глубокому моему сожалению, меня засыпали вопросами, полагая, будто я в состоянии на них ответить.

Точнее сказать, вопросов было всего с полдюжины, но задавались они в сотне вариаций. Как могло произойти, чтобы пилот отклонился на столько сотен миль от курса? Уж не вышли ли из строя компасы? А может, командир корабля умом тронулся? Но ведь в таком случае его заместитель и второй пилот наверняка бы заметили, что дело нечисто? Возможно, рация была повреждена? В тот день, когда они вылетели из Гандера, стоял собачий холод. Не прихватило ли морозом закрылки или рулевые тяги, отчего авиалайнер и сбился с пути? Но если так, то почему никто не предупредил их заранее о возможной катастрофе?